Гиблое место ч.1. Рассказ

автор: geros (проза) 14.03.2010
up vote 0 down vote favorite

ГИБЛОЕ МЕСТО (невыдуманная история)

Часть 1. РАССКАЗ.

В качестве места для очередной и вместе с тем заключительной стоянки в нашем далеко не спортивном велопробеге по Прибалтике мы выбрали заброшенный кемпинг на окраине Юрмалы. Не скажу, что данный выбор был случайным. Весь маршрут был намечен заранее и продуман нами до мелочей ещё в Москве на предварительных сборах, по обыкновению переходивших в процессе обсуждения во всеобщую попойку будущих участников. В частности, о существовании именно этого места я узнал со слов тех из моих спутников, что успели побывать здесь в предшествующие сезоны, отмеченные небывалым всплеском увлечения наших сограждан 'диким' автотуризмом. И потому отыскать здесь свободный просвет для установки своей жалкой двухместной 'брезентухи' между рядами дач на колёсах и шикарных по тем временам польских палаток с тентом представлялось тогда довольно проблематичным.

Сейчас же мало что говорило о былой популярности кемпинга и жизни, бившей здесь когда-то через край. Об этом напоминали лишь фрагменты простенького забора, отделявшего поляну от окружающего её соснового леса, да крохотная постройка - что-то вроде хозблока для хранения инструментов или будки кассира, собиравшего в своё время дань с автолюбителей, решивших здесь остановиться.

Лишь задействовав воображение, можно было воссоздать первоначальную конструкцию забора, надо признать, сомнительно функциональную в смысле исполнения своего прямого назначения. Помимо обозначения периметра, мог ли быть толк от хлипких столбиков - не более чем очищенных от коры стволов небольшого диаметра, да соединяющих их пар перекладин - верхней и нижней, столь же незатейливо обработанных когда-то, а сейчас серых от времени и крошащихся в труху в немногочисленных сохранившихся точках соединения с вертикальными собратьями.

Бесхозная же хибарка по доброй традиции, сложившейся за годы строительства светлого будущего в нашей великой и тогда ещё дружной многонациональной стране, превратилась в отхожее место для невесть с какого бодуна забредших сюда путников или застигнутых врасплох заблудившихся автомобилистов. И ступать-то в неё было рискованно из-за опасения заполучить на продолжительное время в качестве навязчивого спутника неистребимый запах от обуви, вызывающий большие сомнения в своей утончённости.

Общую атмосферу запущенности дополняло старое заброшенное кладбище на противоположном берегу реки Лиелупе, величественно распахнувшей свои объятья в предвкушении скорого свидания с Балтийским морем и в этом своём бессовестном порыве, казалось, даже превышавшей по ширине Волгу в среднем течении, где-то в районе Ярославля или Костромы.

Из рассказа Хомы, одного из энтузиастов и организаторов нашего похода, мы узнали, что ряд таинственных случаев в округе, а также постепенное запустение кемпинга местная молва напрямую связывала с появлением призраков со зловещего кладбища. Дополнительным косвенным подтверждением этих фактов служила надпись на латышском языке на калитке единственного расположенного поблизости и пустующего дома. Наше любопытство в сочетании с приложенным к нему русско-латышским разговорником, купленным по оказии, давало понять, что надпись гласила - 'Продаётся'.

Эта тема всплыла среди прочих, когда накануне вечером у костра в ходе неравного и предсказуемо-безнадёжного поединка с алкоголем мы вспоминали события и приколы дня минувшего и строили планы на день грядущий, между делом перескакивая на обсуждение проблем высшей математики и генезиса Третьей симфонии Бетховена. И, несмотря на всю значительность обсуждаемых проблем, наши взгляды нет-нет, да и останавливались на отдельных загадочных огоньках, с завидной периодичностью подмигивающих нам со стороны таинственного погоста на другом берегу.

Но горделивый размах реки, и имя-то которой мало кто знал, не позволял нам даже днём разглядеть мелкие детали ландшафта противоположного берега, что, правда, волновало всех нас в самую последнюю очередь. Более вдохновлял сам факт наличия неисчерпаемого запаса воды для технических нужд, что в походных условиях служило немаловажным доводом в пользу разумности выбора места для лагеря.

Другой потенциальный объект вдохновения - песчаные балтийские пляжи, столь ценимые многими из наших сограждан, находились в довольно приличном для пешей прогулки отдалении от кемпинга, как и зона обитания цивилизованной части населения, растянувшаяся узкой полоской вдоль всего побережья. Крайние, дальние от моря, но ближайшие к кемпингу заселённые дома местечка Меллужи, одного из районов Юрмалы, находились в пятнадцати-двадцати минутах пешего хода. Но что для нас пешеходные мерки? Мы даже и чувствовали-то себя совсем иной, привилегированной кастой, ведь как-никак, а наш относительно скоростной при определённом навыке двухколёсный транспорт позволял преодолеть это расстояние минут за пять по извилистым лесным тропинкам, утоптанная ровная поверхность которых там и сям разрывалась мощными корнями преобладающих в окрестностях сосен. Эти природные препятствия приходилось учитывать при наших лихих велосипедных спуртах, тем более, в случаях транспортировки особо ценного и хрупкого груза в виде десятка-другого бутылок дешёвого портвейна, закупленных в ближайшем магазинчике на самой окраине жилого сектора, и с нетерпением ожидаемых в лагере.

Этот день исключением не стал, и подготовка к вечерним дебатам у костра была проведена с должной ответственностью. Даже определённый урон, нанесённый запасам в течение дня, положения не менял. Наш девиз 'помни о главном, но не забывай и о второстепенном' был реализован сполна, и наличие этого самого 'главного' в виде батареи портвейна, рассредоточенной у полога одной из палаток, вызывало чувство глубокого удовлетворения и вселяло уверенность.

Дневной рейд за портвейном и последующая его дегустация дали о себе знать, и на долгие посиделки нас не хватило. Как-то совсем незаметно народ расползся по палаткам, и я оказался в одиночестве рядом с угасающим костром. Оставалось море недопитого портвейна, но его перемещение внутрь организма воспринималось им самим без былого энтузиазма. Скорее, наоборот. Одна только мысль о чуть сладковатом вкусе сего божественного напитка вызывала чувство тошноты.

Да, по большому счёту, в дополнительных возлияниях и не было никакой необходимости. Даже простое спокойное созерцание под лёгкое потрескивание дров в костре привносило в душу ощущение покоя и умиротворения. Спать совсем не хотелось, но иной перспективы, кроме как догонять остальных в их путешествии в царство Морфея, не вырисовывалось. Ничего не оставалось, как выкурить на сон грядущий сигаретку под чуть слышные, чтобы не будить окружающих, звуки битловской 'I'm only sleeping'. Её завораживающе-монотонная грустная магия заставляла нажимать кнопку 'Play' на старом едва живом кассетнике снова и снова изо дня в день, превратив это незатейливое произведение в своеобразный гимн нашего путешествия.

Но почти неощутимо для меня это хрупкое равновесие природы, музыки и духа было бессовестно нарушено, и вся идиллия распалась на свои составляющие. Причём, каждая из них обрела свои индивидуальные черты, и пути их бесповоротно разошлись в выборе дальнейших перспектив своего существования. Песня просто закончилась. Окружающая природа на первый взгляд вроде бы и сохранила свои очертания, но постепенно, подобно первому, поначалу едва заметному и нерешительному движению в кронах деревьев, предвещающему порыв бури, пришло ощущение присутствия необъяснимого враждебного начала в непосредственной близости от едва тлеющего костра. По мере трансформирования смутной тревоги в неопределённые визуальные образы, приобретающие в обманчивом свете костра всё более зловещие формы, меня прямо-таки пробрала дрожь.

Поэтическое, почти восторженное состояние души, основанное на тот момент в большей степени на веселящем действе портвейна, как-то сразу улетучилось. Более того, безо всякого перехода на смену ему накатил похмельно-депрессивный синдром со своими непременными пособниками и прихвостнями в обличии озноба и необъяснимой тревоги, граничащей с ужасом.

Невольно вспомнился вчерашний рассказ Хомы, но моё нынешнее ощущение не соответствовало восприятию отдельного, а правильнее сказать, пространственно определённого объекта, будь то случайно или по злому умыслу заблудший одиночный призрак или даже целая организованная группа выходцев из неведомого мира. Природа этого 'нечто' представлялась в корне иной, и окружающий нас материальный мир, включая космос и самые отдалённые его уголки, казалось, не мог иметь к нему ни малейшего отношения. Разум безуспешно пыжился найти хоть какое-то вменяемое объяснение моим ощущениям. Единственное, что приходило в голову, так это абсурдная ассоциация с разрывом пространства и просачиванием через образовавшиеся при этом трещины непостижимой для нашего восприятия сущности - порождения каких-то параллельных, если не перпендикулярных миров.

Поистине гротескным представлялось это воплощение неведомых сил. Удивляло, как жизненное функционирование жуткого создания могло вписываться в привычную для нас естественно-научную картину мира и подчиняться известным нам законам. Само его существование подвергало серьёзным сомнениям их состоятельность, поскольку что-то подсказывало мне о смешанной органическо-неорганической природе странного образования, что определённо противоречило как биогенезу, так и современным теориям возникновения жизни. Вместе с тем, каким-то необъяснимым образом от него исходило биение мысли, пусть и не в той форме, что мы связываем с этим понятием, и подчинённой своим, непостижимым для нас, законам.

То, что поначалу представлялось мне в форме неясных образов, напоминающих сгустки тумана, постепенно обрело большую реальность и осязаемость, в процессе своей метаморфозы достигнув границ едва освещённой жалким костерком зоны. Теперь, куда бы я ни бросил взгляд, повсюду глаза находили голую плоть, не имеющую ни кожного, ни какого-либо иного покрытия. Её влажная поверхность находилась в постоянном движении, напоминающем дыхание. Отблески на ней, мерцающие в такт языкам пламени моего крохотного защитника напоминали бортовые огни звездолёта из какого-то высокобюджетного американского блокбастера.

Нечто, похожее на слюну или какой-то иной пищеварительный секрет вперемешку с подобием крови, сочилось со всей поверхности тела, если так можно было назвать представшую моему взору субстанцию. Видимо, свойство крови отбирать питательные вещества из пищи путём контакта вне собственного организма для данного существа было вполне естественным.

Поражало отсутствие формы у загадочного создания, но, вместе с тем, меня не покидало устойчивое ощущение чего-то физически компактного, близкого к шару. И при этом, являясь по отношению ко мне объектом внешним, пусть и бесформенным, но пространственно определённым, это существо каким-то непостижимым образом умудрялось одновременно присутствовать везде - по всему периметру нашего лагеря.

Я не испытывал ни малейшего сомнения в том, что его задача - сожрать меня, и поразительное наружное слюноотделение непосредственно связано со столь банальным, но огорчительным для меня проявлением данного инстинкта.

Что ещё более ужасало и, как ни странно, одновременно с этим обнадёживало при всей явно физиологической функциональной нацеленности бесформенного образования, так это уже отмеченное мной ощущение его разумности. Именно 'ощущение', поскольку практических проявлений этого качества я не заметил, что мешало оценить его уровень, а также степень его влияния на мотивацию поведения.

Видимо, в целях самоуспокоения именно с проявлением разумности я и связывал свою уверенность в том, что лишь моё присутствие в освещённой зоне удерживает его от активных действий. С другой стороны, я боялся даже пошевелиться, чтобы не спровоцировать его на нападение. Одно с другим вязалось с трудом, нарушая все законы привычной логики. Вроде и покидать своё место нельзя, сохраняя тем самым эффект присутствия, одновременно с этим, меня и без того сковывал страх совершить малейшее движение, хотя я и понимал, что движение как раз и является наиболее явным признаком этого самого присутствия.

Потому и речи не могло идти о том, чтобы разбудить кого-то. Казалось, стоило лишь покинуть на мгновение освещённую костром зону, как эта колышущаяся плоть поглотит и без зазрения совести переварит не только нас, но и всё вокруг, включая палатки, разбросанные в беспорядке велосипеды и даже пустую стеклотару под брезентовым полом при входе, накопленную нами в процессе непрекращающейся безысходной битвы с Зелёным Змием и заботливо припасённую для ближайшего рейда к магазину.

Лишь две мысли толклись в распалённом сознании, соревнуясь в своей значимости: нельзя засыпать, нельзя дать костру погаснуть, ведь только огонь в сочетании с моим бодрствованием около него сдерживали атаку ночного гостя - в этом я отдавал себе отчёт вполне определённо. Вместе с тем, периодически в эту своеобразную дуэль вклинивались и оттесняли её на второй план мимолётные бредовые ассоциации: 'Так вот, оказывается, ты какова! И вовсе-то не худосочная старуха, да ещё и без косы : но зато с исправно работающей пищеварительной системой'. Как догадка, основанная на богатом опыте человечества по противодействию всякой нечисти, промелькнула мысль, поначалу обнадёживающая: 'Только бы продержаться до восхода солнца:' Но нет, 'мой монстр' не чета каким-то там банальным лешим или анчуткам, и наши незатейливые уловки навряд ли могли с ним пройти. Да и, как бы там ни было, запас дров всё равно не был рассчитан на столь продолжительное время, до рассвета их катастрофически не хватало!

Течение времени в моём неусыпном ночном бдении едва ли поддавалось контролю.
Не знаю, сколько часов я просидел, скованный безысходностью и вынужденным параличом, порождённым не более чем моими предположениями. И лишь эпизодически я позволял себе нарушить неподвижность однообразными осторожными движениями руки, переносящей в угасающий костёр жалкие останки хвороста из всё более пустеющей кучки.

В какой-то момент я с ужасом понимаю, что нет никаких сил держаться дальше, и сознание, всё более и более ускоряясь, проваливается в неведомые бездны небытия. Но даже это чувство не способно взбодрить измотанный организм, и, кажется, что вот-вот кто-то могущественный нажмёт кнопку 'OF'. На фоне меркнущего сознания в памяти пронеслись строки из давней поэмы моего однокурсника и приятеля Володи Кустова, наверняка перевираемые угасающим разумом:
'Белый Квадрат и ночь.
В остывающей туше мгновений лёжа,
Я допивал из бокала смерть,
Которой каждый будет низложен.
:Белый квадрат - первый, десятый, сотый,
И каждый огромной сохнущей сотой
Встал на краю пропасти, ликующе свят.
Радугу дарю - индивидуально настроенную,
Радугу перекрашенную, перекроенную
В Белый Квадрат!'

:Я просыпаюсь внутри палатки в спальном мешке и в холодном поту, пытаясь понять в первую очередь, где я и кто я. И лишь посчитав, что разобрался с этой, надо признать, вовсе не простой проблемой, приступаю к сопоставлению своих ощущений с окружающей действительностью. Не было никакой уверенности, с чем же я всё-таки столкнулся - со сном или реальностью, не доведённой до подсознательно предполагаемой мной развязки. Какие-либо связные мысли отсутствуют. Копошение снаружи и пробивающиеся через полог палатки лучи света подсказывают мне, что наступило утро и в нашем лагере начинает понемногу проявляться активность его обитателей. Так и не придя к какому-либо определённому выводу, я тоже вылезаю из палатки и включаюсь в привычную суету повседневного быта современных кочевников.

В оставшиеся пару дней до отъезда в Москву меня не покидало устойчивое ощущение незримого присутствия моего ночного гостя где-то совсем рядом. Не давали покоя мысли о наличии какого-то скрытого смысла впечатляющего представления, вместе с тем, пугала перспектива возможного возвращения главного персонажа для завершения незаконченного спектакля.

И всё это время он оставался для меня столь же реальным, как и портвейн из местного магазинчика, как мои спутники, палатки и велосипеды, как останки забора и засранная будка, как и местная девушка Джина из ближайшего к кемпингу жилого дома, забегавшая как-то вечером к нам на огонёк и заронившая в щедро удобренную портвейном почву зернышко любви, давшее поначалу буйные всходы, но зачахшие затем на корню.



  • geros:

    Большое спасибо!
    Фото есть, но они того ещё периода (а это 1982 год - боже! как давно это было...), поэтому ч/б, да ещё и с нашими пьяными мордами.
    А продолжение - короткое эссе только что разместил в качествве свежего, вчера за 1 раз весь объём не уместился на предоставлямой площади.
    С уважением, geros.

  • Fell:

    С интересом.
    Особенно потому что все места родные.
    Отображены точно.
    Жаль, нет фотографий.
    А может быть есть?
    -)