О лопнувшем черепе (часть 3)

автор: baturine (проза) 06.06
up vote 0 down vote favorite

 В сталинские времена железнодорожные вагоны имели площадку, на которой мог поместиться стрелок Вохр с трехлинейным карабином Мосина образца 1891/1938 года или с револьвером Наган образца 1895 года. Если, паче чаяния, какие злоумышленники задумывали умыкнуть из вагона какого-либо  народного добра, сей архаровец браво расстреливал их из мосинки, без жалоб, стонов и горьких сожалений. А так им врагам народа и надо. Подумаешь: жрать нечего. Так всем ведь нечего…

   В хрущевские времена как-то все вроде держалось на испуге, оставшемся от сталинских лагерей, а при Брежневе на Вохре сэкономили – разогнали к чертовой маме. Некому стало палить из карабина Мосина по  железнодорожным грабителям. Время шло, наука двигалась вперед, и придумали умные авторитетные мужи от железнодорожного ведомства  грузы возить в контейнерах. Пока контейнеры возили, расставив на платформах, как бог на душу положит, жулики исправно чикали пломбы и закрутки, да дербанили то самое народное добро, не опасаясь получить пулю в спину.

  Мужи из МПС (Министерства путей сообщения) призадумались и докумекали, что контейнеры на платформах надо ставить таким кандибобером, дабы двери сих контейнеров оказались прижаты к дверям близстоящих. Разработали целую систему установки контейнеров и разослали на места инструктивные письма. Вот тебе бабушка и Юрьев день: ну-ка, жулик, попробуй пломбу и закрутку с двери контейнера сдернуть, да дверь открыть. Для этого как минимум кран надобен, чтобы контейнер поднять, да дверьми  наружу поставить. 

  М… да! Призадумались жулики. Грабеж дело тонкое. Потом просто залезли на контейнер сверху, благо метал, из которого сделан контейнер, всего-то миллиметра два толщиной будет, и по-простому, без затей, с помощью топора и набора всем известных слов из великого и могучего русского языка,  вскрыли крышу контейнера, вроде консервной банки  с килькой в томате. Супротив русского топора ни гарсоны в 1812 не устояли, ни бюргеры  в 1942 в брянских лесах, а уж контейнеры и подавно.  Не из танковой же брони, в самом деле, их отливать.

  Сереге уже в третий или в четвертый раз прокручивают во сне «кино», в котором верхушка черепа соскакивает с головы «терпилы», как крышка с чайника. Однако пропущенный стакан водки не дает ему  чувствовать остроту момента, как это было в реалии. Рудольф курит в кабинете. Тупо, упершись взглядом в развернутый на первой странице «Крокодил»,  капитан думает о своем:«До пенсии дойду — и  в монастырь. Они, люди-то, отчего в монастырь уходят? Оттого что жизнь проживут и только в конце понимают, что пустое это все – вся жизнь. Живут, детей рожают, суетятся, деньги копят. Стремятся куда-то, кто жизнью и здоровьем рискует,  для достижения какой-то одной им известной цели, кто  ближним своим и дальним подляны строит ради той же цели. А потом выясняется, что все в пустую, что вся жизнь плевок – тьфу и улетела, Ногой только растереть остается, настолько всё ни к чему...

  Нет в ней никакого смысла, в жизни этой. Какие только блестящие умы не пытались дорыться до этого исконного смысла – смысла жизни. Не дорылись. Трудно дорыться до того, что в принципе не существует. Да и не трудно даже – просто невозможно. Это надо!? До майора дослужиться не могу. Тьфу…!».

  Дежурный по отделению -  высокий, худой  как жердь, капитан Юра  Кошелев клюет носом, сидя за пультом – тащит суточное дежурство.

  « Первий, первий – я фытарой! Пирхажу пирьём! Первий, первий – я фытарой! Пирхажу  пирьём!», — раздается громко из носимой радиостанции, висящей на спинке стула за спиной капитана Юры.

  Юра вздрагивает и плюется, стягивая радиостанцию со спинки стула:«Ну? Я первый».«Товарищ капитан, слющай, я тибе с кантэнирной плащадки  званю, тут на адын  кантэнир есть адын  свинчовый  блёмба, а другой нет, на фытарой  кантэнир нет ни адын  свинчовый  блёмба, — выдает носимая радиостанция «чистым» русским языком с азербайджанским акцентом, — Груз важный, балшой–каленчитыи валы на искаватар. Давай суда пирхади,  пратакола  смотра писать будем».

       Капитан устало растирает лицо и уши обеими ладонями, чтобы, хотя чуть прийти в себя. Кровь приливает к голове,  Юра начинает себя чувствовать бодрее и быстрее шевелит мозгами: «Лучше, действительно, пойти и написать самому протокол осмотра, чем поутру разбираться в каракулях постового милиционера Мамеда Панахлы оглы. Какой хрен его к нам из Азербайджана занес? Говорить он через пень колоду научился, а вот с писаниной беда.  Пойми потом из его протокола осмотра почему «адын  свинчовый  блёмба на кантэнир  биль, а другой  свинчовый  блёмба  савсэм где-то не биль…».

       Дежурный одевает овчинный постовой полушубок, как и тот на котором в камере дрыхнет Серега, берет фонарь и выйдя в коридор отстегивает стальной засов на входной двери :«Рудольф, ты за главного, закройся, я ушел на контейнерную площадку. Мамед нарушенные контейнеры обнаружил, с коленвалами к экскаватору. Служака хренов -  Панахлы его оглы».

  Юра толкает входную дверь и предбанник наполняется холодным ветром,  щедро сдобренным  мелкими снежинками. Капитан зябко передергивает плечами и выходит навстречу метели тащить свою нелегкую службу, бормоча сквозь зубы:«Наша служба и опасна  и трудна…Адын  свинчовый блёмба! Мля!».



чтобы оставить отзыв войдите на сайт