Сидя на уроке географии,
парализованный тишиной класса,
он сделал себе татуировку чернилами,
где-то чуть выше запястья:
"Я шестимиллиардная часть человечества,
которое должно гореть синим пламенем".
А за окном весна в приступах эпилепсии бесится
и неподвижно лежит на асфальте
собака, словно каменная.
И в пересечении грязно-зеленых стен,
прижавшись лбом к бесконечной поверхности парты,
он что-то шепчет чуть слышно,
ползет от точки до точки на политической карте.
Мир, опутанный капиллярами,
пульсирует, ворочается, ему слишком тесно.
Земной шар, разрезанный на дольки меридианами,
чертовски непривлекательное для жизни место.
.
"В каждом из нас", -- продолжает учитель, --
"в каждом из нас есть часть третьего Рейха,
две части Кремлевской стены,
одна пятая бога,
и сумерки, сумерки, до бесконечности..."
.
Наощупь выбрался из класса
в горло школьного коридора,
а там люди, мелом измазанные,
лепят себе парафинового бога.
Из туалета запах настоящей жизни
вырывается сквозь неплотно прикрытые двери,
на руке смесь крови и чернил,
и кажется, кажется, что добрые звери
выносят наружу, трогают лоб губами изогнутыми,
между собой обмениваются многозначительными взглядами:
"давай похороним убогого?.."
.
На заднем дворе, среди скелетов турников, торчащих в небо,
солнце щекотно целует в шею и хмурится,
а впереди еще одно лето,
перебирать будет раскаленные струны улицы.
Прямо у лица, растянувшегося в улыбке,
застыла кирпичная река вечности.
В каждом из нас есть две пятых смерти,
одна пятая бога
и сумерки, сумерки, до бесконечности...