В ожидании шагов в коридоре Стиви моет руки с мылом в еле теплой воде, потом тщательно умывается и смотрит на свое отражение в зеркале. Стиви улыбается отражению, скалит зубы. Маленький, никому не нужный Стиви... Три минуты он бесцельно бродит по комнате, отскакивая от стен, обклеенных выцветшими обоями, словно бильярдный шарик, отражая в себе, все что можно и нельзя отразить. Забирается на высокий стул и смотрит на раскрытую книгу.

-- Эл'этье пор ликко, тауна, -- говорит ему книга.

-- Присоединяйтесь к нашему столу, пожалуйста, -- переводит вслух сам себе Стиви. В его животе что-то бурчит и он вспоминает, что очень давно не ел. Большая стрелка на часах смотрела прямо в небо, а маленькая пыталась убежать от нее, когда мама с папой ушли. Папа надавил ему на нос сильным указательным пальцем и смешно забибикал, как американская кукушка из старого мультика. А мама оторвала надушенный платок от своих губ и влажно ткнулась в щеку Стиви, оставив после себя тонкую, еле уловимую смесь запахов зубной пасты, бледно-розовых духов и еще чего-то, очень знакомого и очень далекого.

Стрелки часов поплыли, переплелись друг с другом и Стиви уже не разобрать, какая из них где. Только самая тонкая, самая игривая, бежит, размазываясь в полуреальный диск.

-- Бип, -- жалобно всхлипнул Стиви и вытер слезы.

Он попробовал присоединиться к столу, обхватив его руками. Положил подбородок на кофейное пятно от чашки и закрыл глаза. А живот еще раз недовольно буркнул, что-то дернулось внутри и Стиви застыл.

Я очень несчастный, думает он, сидя в неудобной позе. У меня нет ни мамы, ни папы, все что у меня есть, это стол и вот эта книга. Страницы шелестят от сквозняка, шевелятся мои волосы и занавеска задевает кружевным боком колокольчик, привезенный папой из Китая. А колокольчик... донг-динг... спрашивает меня на китайском, где твои родители, маленький белый мальчик, обнимающий стол? А я ему отвечаю, вот, господин колокольчик, мои родители ушли еще утром, но так и не вернулись. Скорее всего, с ними что-то произошло. Динг-донг, говорит колокольчик, знаю я твою беду, маленький белый мальчик, они и не вернутся больше никогда, да ты и сам это знаешь.

Стиви отрывается от стола, руки онемели и плохо слушаются его, неприятно покалывают в запястьях и Стиви опять плачет, трет мизинцами и без того красные глаза. Все его лицо горит, а комната кружится вокруг и колокольчик то громче, то тише, продолжает нашептывать ему страшные слова.

-- Да, Стиви, -- говорит колокольчик из Китая, -- твой папа выпил лишнего сегодня, слышишь, Стиви? Он так небрежно вел свой автомобиль. О, что за автомобиль у твоего папы! Это просто песня, для тех, кто знает толк в этом. Но мы с тобой не понимаем ровно ничего в машинах, поэтому позволь мне рассказать, мой бедный белый мальчик, что твой папа почувствовал, когда его вытаскивали люди в блестящих касках из роскошного, но, увы, разбитого всмятку авто.

Стиви зажимает уши ладонями и убегает в ванную. Он закрывает дверь на щеколду, будто боится, что колокольчик ворвется вслед за ним и весело дилинькая, катаясь круглыми боками по ванне, продолжит свой нехороший рассказ. Но проходит несколько минут и Стиви понимает, что ему все почудилось. Наморочилось, как говорит мама. Хуня какая-то, как говорит папа, когда думает, что Стиви его не слышит.

-- Хуня какая-то, -- громко говорит Стиви и смело заходит в комнату. Колокольчик молчит, занавеска, уже резко очерченная в сумерках, не шелохнется и только книга на столе вздрагивает от невидимых пальцев сквозняка.

Стиви снова взбирается на стул, переворачивает несколько страниц и книга приглушенно шепчет:

-- Лу кьесте тепа сиз пати тремьте. Ликко, ликконтье!

-- Особенно хороши нынче эти куропатки. Кушайте, кушайте... -- уныло вторит ей Стиви и вздыхает. Он долго думает, прежде чем решается заглянуть в ящик стола. Родители всегда запрещали ему заглядывать в те места, которые не принадлежат ему. Ящик стола, это как раз тот случай. Стиви кусает верхнюю губу и, наконец, решается. Стол скрипит, он не хочет выдавать тайны, но поскрипев несколько секунд, сдается. В ящике перекатывается от одной стены к другой цилиндрик губной помады, и вжалась в самый темный угол пустая папина кобура, словно она боится света. И все, больше ничего, кроме грубого запаха дерева -- так пахнет папа, и приглушенного аромата -- маминого запаха.

-- ...а не почувствовал он ничего. Совсем ничего, маленький белый мальчик Стиви, потому что был уже мертв к тому времени, -- колокольчик захлебывается от смеха, ему это все кажется настолько забавным, что он теряет свою обычную невозмутимость древнего мудреца.

-- Господин колокольчик, -- умоляет Стиви, глядя на занавеску, -- не надо, пожалуйста, прошу Вас...

-- Бери все, мальчик, все теперь твое, никто тебя не поругает. Ты сам себе хозяин, все твое, -- звенит колокольчик, динг-донг, звенит везде, заполняя собой все внутри Стиви, все вокруг него. -- А мама твоя улыбалась, и на ее лице смешалось красное и белое. Нет, не пудра, смешной ты, маленький белый мальчик, сидящий на стуле. Совсем не пудра, а белый порошок, ну ты знаешь, о чем я, правда ведь, знаешь?

Стиви знает, о чем звенит колокольчик, мама принимает порошки, чтобы дышать было лучше, как она говорит. И папа на нее смотрит так странно, и она так весело смеется, и смотрит такими глазами, словно не узнает его, словно думает, кто это? Откуда здесь это?

Это я, мама, я, пытается сказать ей Стиви, ему хочется подпрыгнуть повыше, так высоко, чтобы удариться головой о потолок и хрустнуть на всю комнату веселым арбузом, чтобы мама засмеялась, чтобы поцеловала в макушку и опустила его на пол, скрипучий, невероятно ворчливый пол.

Это всего лишь лекарство, думает Стиви. И мама забрала коробочку, где лежит этот порошок, с собой. Вот оно, вот оно -- стучит у него в висках. Догадка бродит внутри головы, царапается о шершавого изнутри Стиви. Он пытается поймать ее за хвост, она вырывается, шипит и мяукает, но сдается. Вот оно! Они же просто бросили меня, забрали все, бросили, бросили... бро: бро-си-ли меня одного!

Колокольчик иронично звенит, насмехается:

-- Что ты, мой маленький заплаканный мальчик, они слишком любили тебя для того, чтобы бросить. Они просто умерли, Стиви.

-- Нет-нет-нет, -- Часы вторят ему, чеканят каждое "нет".

Стиви так не хочется терять спасительную мысль о том, что мама и папа живы, просто бросили его. Ну пусть так, пусть бросили, но зато живы. Да, живы и точка. Он со злобным прищуром глядит на колокольчик, показывает тому две фиги и кричит на всю комнату:

-- Хуня какая-то!

Колокольчик, обиженно крякнув, рассыпается в пыль, занавеска становится по стойке смирно, часы отворачиваются к стенке, а книга, чуть не прищемив пальцы Стиви, захлопывается, произнеся скороговоркой:

-- Сеньао пур эквита мено.

-- Спасибо что пришли, -- машинально переводит Стиви и слышит шаги в коридоре. Еле слышные шаги. Неудобно соскочив со стула, он на четвереньках подбирается к двери, пол мерзко скрипит ему во след и сквозняк подталкивает лапой -- смелее, смелее, мальчик, кто там пришел, ну-ка посмотри...

Резкий свет бьет через замочную скважину в левый глаз Стиви. За дверью стоят какие-то люди, совсем не папа и мама, их много, они смеются, разговаривают в полголоса, они кажутся картонными фигурками на белом, ослепительно белом фоне противоположной стены коридора. Стиви слушает.

-- Не зря, господа, этот старый отель в народе прозвали "Сумасшедший писатель", -- говорит приятным баритоном одна из картонных фигурок, -- не успели мы побывать в номере, где одно время останавливался Энди Емельянов, как уже стоим рядом с комнатой, которую снимал знаменитый Стив Верников. Думаю, вам, как знатокам литературы, не стоит говорить, кто это. Скажу лишь, что именно здесь он, оглушая себя наркотиками и алкоголем, писал свою последнюю книгу. Многие исследователи его творчества предполагают, что в ней он рассказал истинную историю своих родителей. Отец его был русским послом, а мать -- певичкой в местном кабаре. Они погибли в автокатастрофе, когда Стив был совсем еще ребенком. К сожалению, книга так и осталась незаконченной. Последние страницы рукописи вообще написаны на непонятном языке, которого никто не знает. похоже на то, что и сам господин Верников тоже не знал этого языка...

Другие картонные фигурки засмеялись, но как-то неловко, кто в кулак, а кто отвернувшись к стене, словно стесняясь чего-то.

-- ...здесь он и умер от сердечного приступа в один из холодных и темных декабрьских вечеров, тридцать лет назад. Пройдемте, господа, там все осталось в том виде, как и в последние дни писателя, что ж...

Дверная ручка начала поворачиваться, медленно и неохотно. А Стиви пополз прочь от двери, на середину комнаты:

-- Врешь, врешь ты. Я знаю этот язык. Знаю! Знаю...

И, словно в подтверждение его слов, непослушный сухой язык зацарапал его нёбо, а сердце созрело внутри сладким фруктом, требовательно застучало, вырываясь наружу, и Стиви упал, широко раскинув руки.

Он смотрит в потолок, но ничего не видит, а на его лицо оседает белая пыль, она пахнет мамой и совсем немного папой. Совсем немного, вот столечко...

11.12.04