На его левом плече готовится к прыжку бледный тигр, а правое плечо обвивает хитрый седой змей. Змей косит светлым голубым глазом на свет, жмурится и вздыхает. Ах, какой был красавец этот офицер! Смотрел на нее ласково так. Шептал ее имя, словно задыхался: "Саша, Саша... Сашенька". А она все смеялась, сверкала зубами, и сладко вздрагивала, и ломались для нее самые лучшие ветки сирени, и взрывалось самое дорогое шампанское, и кто-то там дрался из-за нее, и сходил с ума. Говорят, один молоденький прапорщик даже хотел выпрыгнуть из окна, прямо на выпирающие ребра мостовой, да удержали беднягу, напоили как следует и закрыли в скучной и темной комнате.

Сашенька крепко зажмуривает глаза, пытается представить, как это, сидеть в полной темноте, совсем одной. Григорович, тот самый офицер, все шепчет, шепчет ее имя, поигрывает зверями, вцепившимися в его плечи, покачивается парусник на его торсе, поднимается ветер. А Сашенька видит перед собой веселые искорки, которые рассыпаются в ту же секунду, что и родились. Сашеньке жалко молодого прапорщика и совсем не жалко Григоровича. Она, не открывая глаз, проводит своей ножкой, затянутой в телесного цвета чулок, по ковру, который расцветает чудесными цветами от ее одного прикосновения. Григорович всхлипывает, просит ее, почти рыдает, глотает обиду, и, судя по звукам, надевает свою рубашку, затем китель. Звенят какие-то медали, ордена, шуршит ткань, а потом хлопает входная дверь. Сашенька открывает глаза, цветы на ковре вянут, ветер скулит и прячется в темнеющих углах. Скоро ночь, Сашенька, скоро ночь.

Ночью к Сашеньке пришел прапорщик, целовал ей прохладные руки, а где-то совсем рядом рычал Григорович, царапался в окно третьего этажа и опять плакал, а за ним висели в воздухе его верные спутники -- тигр и змей. Прапорщик повернулся к окну, и Сашенька увидела, что вся левая сторона его лица стесана об брусчатку мостовой. Она, конечно, сразу проснулась и кричала, кричала. Влажные простыни равнодушно слушали, а вместо Григоровича в окно робко заглядывала луна.

А следующим вечером Сашенька садится на подоконник, курит папиросу и смотрит на прогуливающихся внизу людей. Окна распахнуты настежь, тюль шелестит что-то на мануфактурном сухом языке, сизый дымок рвется наружу, бьется в сером небе ранняя летучая мышь. Вот по другой стороне улицы бредет, спотыкаясь, пьяный офицер Григорович, тяжело смотрит на третий этаж, ищет недобрыми глазами Сашеньку. Она спрыгивает внутрь комнаты, испуганно затихает, только внутри нее что-то попискивает, и колотится мышиным хвостом ее сердце.

Григорович застрелился семнадцатого июля. Весь день шел дождь, стекали мутные капли по обоям комнаты, по милым щекам Сашеньки. Почерневшая земля вздыхала, ворочалась, и брели в неизвестную страну августейшие особы с журнальных вырезок, перелистывались минуты, заканчивался век.

Сашенька идет мимо книжной полки, проводит пальчиками по корешкам книг. Они разные на ощупь -- звучат от ее прикосновения на все лады. Странная музыка -- умирающая и пыльная. Сашенька думает что жизнь, это роман, написанный скучным французским писателем, и каждая новая страница уже известна ей наизусть. Но все равно страшно заблудиться в лабиринте строк, перепрыгивая с точки на запятую, вязнуть в тусклых чувствах, запутываться в длинных предложениях. Не хватает воздуха, не хватает смелости прочесть все сразу и до конца, но если очень быстро перелистывать страницы, то можно многое увидеть сквозь полупрозрачные страницы. Можно увидеть мертвого Григоровича, который улыбается съеденными губами. А еще можно увидеть молодого прапорщика. Он лежит в окопе, согнувшись пополам, его трясут приступы рвоты, медальончик маменьки болтается на его худой шее, и чужая грубая речь совсем уже рядом. Можно увидеть отца, который смотрит на четырехпроцентный раствор морфия в шприце и рука его дрожит.

Все меняется, сюжеты спотыкаются друг о друга, переплетаются и исчезают, только одно никогда не меняется -- красивое лицо Сашеньки. Пока еще не поздно надо все исправить. Надо все изменить. Она подходит к зеркалу, целует свое отражение. Отражение смешно морщится, будто вот-вот чихнет, а Сашенька начинает править себя старой отцовской бритвой.

04.04.05 г.