Поход - куча хлопот - рассказ - продолжение

автор: Мягков Алексей (проза) 09.06.2002
up vote 0 down vote favorite
Продолжение. Начало см. на http://www.artefakt.ru/mob/prose/work/?work_id=147
- А куда же он подевался, спирт? - ехидно осклабился доктор.
- Будто сам не знаешь, куда он, проклятый, девается!- тяжело вздохнул минер.
- Выручай, профессор! Не дай уронить честь корабля, ведь, не доедет она, подлая до цели!
- Что же, у вас всего одна торпеда? - доктор был человеком недоверчивым.
- Как есть, одна! - минер ударил себя в грудь кулаком. – - Адмирал сказал, что настоящим морякам и одной хватит, а придуркам, сколько не дай - все мало будет!
Вдвоем с Сипуновым они принялись обрабатывать доктора и тот, наконец, кряхтя и ругаясь, нацедил два литра чистого медицинского препарата.
- Хватит, что ли? - спросил он.
Минер обвел глазами присутствующих и сказал, что должно хватить.
- Нужно проверить на годность, - напомнил Сипунов. - Ты, доктор, понимать должен, торпеда - не клизма, ее чем попало не заправляют. Давай склянки!
- Правильно! - поддержал минер. - Снимаем пробу, а заодно и пульку распишем!
Доктор, обожавший преферанс, не устоял. Дегустация прошла в дружественной, веселой обстановке, и под утро минер, в сопровождении бдительного доктора, добрался до торпедного аппарата и честно влил в какую-то горловину оставшиеся 150 граммов спирта. Минер обладал удивительным свойством - даже выпив столько, что нормальному человеку впору тихо помереть, пьяным не казался, ходил прямо, изъяснялся здраво и разборчиво. Невозможно поверить, но от него даже не пахло!
Эта особенность настолько интриговала Сипунова, что он предпринял расследование и раскрыл-таки секрет. Если во время застолья или сразу после, минера вызывали к начальству, он украдкой заглатывал две столовые ложки тавота и тем запирал вредный дух внутри организма. Сипунов тоже однажды попробовал, но едва не отдал концы и плюнул на эту затею. Но ведь то, что оказывалось под тавотом, должно же было оказывать действие!
Образованный доктор научно объяснил, что минер наделен от рождения слабо абсорбирующим кишечником. Лекарю велели не выпендриваться и он, перейдя на нормальный язык, растолковал, что у этого …...го минера, …...дь, брюхо устроено таким… ...атым манером, что, …...дь, всасывает алкоголь очень медленно …...дь! Обычный, здоровый человек напьется, ...дь, и падает под стол, а этот …..дак выглядит абсолютно трезвым, сука!
Вот каким замечательным экземпляром был минер. Но дивное желудочно-кишечное свойство, столь удобное вечером, оборачивалось наутро подлинным кошмаром. Минерский кишечник, хоть и медленно, все же к утру вбирал алкоголь, и яд распространялся по телу. К тому времени, когда добрые люди просыпаются с больной головой, но все же отчасти протрезвевшие, у минера наступал пик опьянения. Может, дополнительное действие оказывал тавот, может еще что-то, не изученное пока наукой, но бедный торпедист совершенно утрачивал координацию и дар связной речи. В таком печальном состоянии и застал его Сипунов, заглянув наутро в каюту приятеля.
- Боже милостивый! - испугался Сипунов. - Ему же сейчас стрелять!
Он попытался растолкать несчастного, тот открыл глаза выслушал Сипунова и стал о чем-то просить, шевеля пальцами ног потому, как ничем другим пошевелить не мог.
Сипунов напрягся и сообразил, что минер просит его застрелить.
- Еще чего! - обозлился Сипунов. – Потом замучаешься рапорта писать. Да и чем я тебя застрелю? Ладно, зараза, лежи тихо, я тебя снаружи запру. Голоса не подавай даже, если на дно пойдем1
Далее Сипунов повел себя чрезвычайно тонко - явился под незначительным предлогом на ГКП, где нервозность возрастала с каждой минутой и заявил, что несмотря на болезнь, готов участвовать в боевых действиях.
- Ступай в санчасть, лежи и лечи свою травму, маньяк сексуальный! - гаркнул на него командир.
Капитан-лейтенант притворился обиженным и поспешил на командный пункт минно-торпедной части, где обрисовал ситуацию и взялся имитировать присутствие товарища, поскольку обладал способностями пародиста и чревовещателя. Он так лихо докладывал голосом минера о своих действиях, что на ГКП не могли не признать эти действия четкими и грамотными.
- Какое углубление выставлять? - почтительно осведомился старшина, доселе не сталкивавшийся с речевой имитацией.
- Ставь на два метра! – приказал Сипунов, думая о чем-то своем.
И вот наступил тот миг, когда самые скептические морские души вдруг ощущают прилив тайного восторга, осознав, что являются частью грозной железной конструкции, которая летит по волнам и вот-вот чем-нибудь непременно выстрелит. Эсминец несся в атаку, сотрясаемый вибрацией и командами, а корабль-цель пытался уклониться от неминуемой условной погибели.
Прозвучала команда "Пли!""
Однако, переведем дух и сделаем два необходимых пояснения:
1. Торпеда, готовая плюхнуться в соленую купель, была самонаводящейся, то есть улавливала акустическое поле цели.
2. Эсминец "Беспробудный" тащил за собой на кабель-тросе излучатель шумов, грохотавший громче двигателей, умная торпеда должна была наводиться именно на это устройство и пройти под ним, что было бы зафиксировано приборами и считалось попаданием.
И тут в события вмешалась роль личности. Как известно, роль эта велика, но противоречива. Это в мировой истории. А в истории военно-морского флота и того пуще. Пытливый Сипунов по молодости даже принялся, было, писать трактат именно с таким названием "Роль личности в истории военно-морского флота". И начать бы ему с какого-нибудь древнегреческого флотоводца! Неприятности он, конечно, все равно поимел бы, ибо всякое умничанье должно быть наказано, а все же это были бы неприятности обычные, ожидаемые. А Сипунова черт дернул начать трактат прямо с нелюбимого им замполита. И так молодой офицер увлекся писучим творчеством, что, выскакивая по тревоге из каюты, оставил рукопись на столе. А замполит как раз и заглянул, чтобы по собственной инициативе проверить, задраены ли "броняшки" на иллюминаторах? И рукопись прочитал. На одном дыхании. Не отрываясь.
Когда Сипунов вернулся с гауптвахты, друзья-офицеры устроили ему встречу. Сипунов поднял стакан, оглядел собрание и молвил:
- Не про вас будет сказано, братцы, но все люди - сволочи, только одни приятные, а другие – противные!"
- Закусывай! - ласково посоветовали соратники.
– Закуска градус крадет! – сердито ответил Сипунов, выпил и налил еще.
Вот ведь как мудреет человек даже за время краткой отсидки!
Мы прервались на том, что торпеда помчалась к цели. И, вот ведь, ерунда какая, ну выставили гидростат не на ту глубину, и бог-то с ним! Все равно торпеда прошла бы под "стукачом", значит попала бы куда следует. Но! Тут в историю вмешалась еще одна личность. Матрос Некрофил, не ведавший ни о каких учениях, принялся изо всех сил лупить тяжелой цепью в борт. Усердие его было столь велико, а удары столь часты, что перекрыли по уровню шумов не только акустическое поле корабля, но и "стукача". Услышав этот грохот, торпеда пришла в некоторое замешательство и заметалась, но потом, как и положено, рванулась туда, где шума было больше. Некрофил в очередной раз взмахнул цепью, когда раздался удар, обшивка лопнула и что-то тупое, большое и холодное ударило Некрофила в живот. В пробоину ринулась вода.
- Ох, твою мать! - натужно пробасил матрос и бесчувственно всплыл, заткнув мощным задом узкий люк.
Удар ощутили и на ГКП. Были затребованы доклады с постов, но еще до того, как они поступили, старшина палубной команды, перегнувшись через леер, углядел торчавший хвост грозной сигары. Старшина отпрыгнул от борта и исполнил столь выразительную пантомиму, что на мостике сразу все поняли. Кинулись в поврежденный отсек и вытащили Некрофила как раз вовремя, чтобыуспеть откачать. Люк задраили, а поскольку отсек был невелик, принятая вода почти не повлияла на остойчивость. Некрофила оживили довольно быстро, после нескольких квалифицированных надавливаний из матроса вылилось ровно столько же воды, сколько влилось и вот тут уже пришлось задействовать водоотливные средства. Придя в себя, утопленец первым делом осведомился, не пропустил ли он обед, а перекусив, выразил желание продолжить работу. Тут ему объяснили, что он контужен шальной торпедой и должен лежать. Некрофил ощупал себя, но никаких изъянов не обнаружил.
Старпом попытался как можно вежливее втолковать ему, что он - герой, спасший корабль. Тут Некрофил испугался уже не на шутку, ибо совершенно не представлял, какое же наказание за этим последует. Уставший от собственной учтивости старпом, заорал: "Мать твою за ногу, придурок, герой ты, герой! Возвращайся в экипаж, зараза! Сгною!"
Торпеда некоторое время торчала в борту, помахивая хвостом, потом выскользнула, а поскольку тонуть ей по самой практической сущности не полагалось, то была поднята. В головной части были обнаружены повреждения и злые языки судачили, что причина их не удар по обшивке, а соприкосновение с пузом Некрофила.
Известно, что после каждого учения следует кого-нибудь наказать, но в данном случае все выглядело настолько неопределенно и двусмысленно, что адмирал ограничился туманной формулировкой "Учения продемонстрировали уровень понимания личным составом стоящих перед ним задач.""
А из этих задач как раз и состоит служба. Если одни из них успешно решаются, то командование тут же ставит новые. Причем в постановке задачи огромную роль играет стилистика. Если сказать: "Пупкин! Иди чистить картошку, сволочь бестолковая!", то Пупкин, конечно, пойдет. Куда ему, бестолковому деваться? Но пойдет он неохотно, не осознав таинственной важности поручения. Но, если сказать: "Матрос Пупкин! Ставлю перед вами задачу почистить картошку!", то уж самый вредный, поганый и нерадивый моряк, хоть и не поймет, но почувствует своей вечно голодной кишкой высокую ответственность.
Так и случилось с эсминцем "Непросыхающий", действия которого оставили у начальства не то, чтобы ощущение неправильности, а какого-то скрытого хамства.
Любой командир имеет массу возможностей сделать подчиненным гадость, но умный облекает эту гадость в строгую форму боевой задачи.
Эсминцу было приказано выйти в международные воды и осуществить наблюдение за американским авианосным соединением. Тем более, - злорадно отметил адмирал, - что картошкой они запаслись надолго! - и с делал рукой неприличный жест, показывая, что ему все известно.
На "Непросыхающем" приказ восприняли без особых эмоций.
Командир после картофельной истории и лихой торпедной атаки вообще уже не ждал ни от жизни, ни от службы ничего хорошего. Правда, командовал он по-прежнему строго и четко, но без вдохновения или, по-французски сказать, куража. Доктор, прознавший, что для торпед этого типа спирт вообще не нужен, почему-то обиделся и сделал минеру прививку от какой-то жуткой тропической болезни, после чего беднягу скрючило надолго и всерьез. А Сипунова врач прилюдно обозвал симулянтом и выгнал из санчасти.
Кстати сказать, по случаю выхода в международные воды, с флагмана был пересажен офицер особого отдела - тихий и доброжелательный человек. Он попытался было выудить у минера подробности удивительной стрельбы, но у того от расспросов скрюченность распространилась и на язык. Пришлось от него отступиться. На время. Примерно через сутки на экране локатора белыми отметками обозначился ордер авианосного соединения. Вскоре уже и в бинокли можно было разглядеть серую громаду и корабли охранения. Эсминец тоже был замечен - один из фрегатов вывалился из строя и понесся наперерез. Приблизившись, выполнил циркуляцию и лег на паралельный курс, быстро догоняя "Непросыхающий".
- Товарищ командир! - доложил Сипунов, не отрывая от глаз окуляров. - Буржуины матросиков к борту ставят, приветствовать нас будут!
- Вот сволочи! - рассердился командир. - Тоже мне, вежливые! На кой хрен мне эти церемонии?
- Протокол, - сдержанно заметил Сипунов.
- В гробу я видел этот протокол! – продолжал яриться командир. - Эй, старпом! Подбери десяток паразитов, которые почище, пусть тоже встанут к борту. Сигнальщик! Дуй наверх, по команде приспустишь флаг!
Вдоль борта фрегата вытянулась белая шеренга, матросы стояли, широко расставив ноги, держа руки за спиной. На крыло мостика вышли офицеры - тоже все, как один, в белом, отутюженные и улыбающиеся. Командир эсминца вспомнил, что на нем жеваная синяя куртка, мятые брюки и дырчатые флотские тапочки. Неловко стало командиру, и вовсе расхотелось выходить на крыло и отдавать честь. Да и фуражка затерялась где-то в каюте, а пилотку утопил Сипунов. Мысль об утраченном головном уборе больно кольнула командира в сердце, потом вспомнилась погрузка картофеля и наконец – торпедные стрельбы. Командир оглянулся и забулькал горлом, собираясь, видно, что-то сказать Сипунову. Тот мгновенно сорвал пилотку и протянул начальнику с изяществом версальского подхалима. Командир нахлобучил убор, который оказался размера на три больше, матернулся и бочком вылез на крыло.
Это было время, когда советские и американские корабли несшие боевое оружие, гонялись друг за другом по всем морям и океанам, имитировали атаки, уклонялись от атак, в общем, всячески демонстрировали "присутствие флага". Занятие утомительное и нервное, не способствовавшее укреплению мира, но зато повышающее боеготовность и взаимное уважение. Поэтому этикет соблюдался неукоснительно, ибо ни у кого так не развито корпоративное чувство, как у моряков.
- Напоминаю! - командир повернулся к раскрытой двери рубки. - Как только поравняются с нашей кормой - сигнал "Захождение" - один свисток средней продолжительности. Сигнал давать ручным свистком!
- У нас нет свистка, - робко доложил Сипунов.
- Как нет? А где же он?
- Утопили на прошлой неделе. Штурман пытался свистом приманивать морских животных.
- Сам он - морское животное! - командир хотел плюнуть, но вспомнил, что правила этого не допускают. - Ладно! Дадите сигнал звонковой сигнализацией. - Что? Что опять?
- Не работает, - развел руками Сипунов. - Электрики с ней возятся.
- А ведь я в детстве мечтал стать пожарным! - проговорил командир, наблюдая за быстро приближавшимся фрегатом.
- Я свистеть умею, - сообщил Сипунов, - хорошо умею! Громко!
- Ничего другого не остается, - кивнул командир.
Форштевень фрегата поравнялся с кормой эсминца, Сипунов заложил в рот четыре пальца и свистнул, как Соловей Разбойник. Американцы засмеялись и зааплодировали. На фрегате приспустили флаг, а из динамиков грянул гимн Советского союза. Торжественная мелодия в заморском исполнении звучала несколько легкомысленно. Образованный Сипунов затянул, было, "Америка, Америка!", но командир саданул его локтем в печень и гаркнул: "Смирно!"
Прошло несколько секунд. Американцы с любопытством глядел на мачту эсминца, где гордо продолжал реять военно-морской флаг, поднятый "до места".
- Не могу, товарищ командир! – раздался сверху задавленный испугом голос сигнальщика. - Не могу его, заразу, приспустить! Там на фале узел был, так этот узел в блоке застрял. Ни туда, ни сюда!
- Все! - весело сказал командир. - Теперь еще и нарушение протокола. Теперь уже точно - все! Не видать мне следующей звездочки! Сипунов! Забирай свою пилотку, видеть ее не могу! Да и тебя тоже.
- А можно, я с ними поговорю? - попросил Сипунов. –
Изображу все, как шутку, может, и не станут они ябедничать? - Валяй, Сипунов! Изображай! - разрешил командир, все еще обуянный нервным весельем.
Сипунов знал английский ничуть не лучше большинства офицеров, то есть плохо, но правду говорят, что наглость – второе счастье. Он взял трубку, переключился на шестнадцатый канал, вызвал фрегат и принялся молоть чепуху о теплых чувствах к американскому народу, о жестокой русской зиме, погубившей Наполеона, а закончил неожиданной для себя самого фразой -""Негр - он тоже человек!""
На фрегате долго, ошарашенно молчали, пытаясь сообразить, не является ли невнятное послание немедленным объявлением войны? Потом, видно, успокоились, поблагодарили за заботу о неграх и поздравили командира эсминца с присвоением очередного воинского звания. Сипунов бережно положил трубку, развернулся всем телом и, глупо улыбаясь, сообщил начальнику новость.
- Глумятся, подлые! - пригорюнился командир. – А пошло оно все к...
- Товарищ командир! – предложил Сипунов, желая разрядить обстановку. - Можно, я одну байку расскажу историческую. Я в свое время в библиотеке книгу украл старинную, так это из нее.
- Рассказывай, Сипунов, рассказывай, - вздохнул командир. - Позабавь меня, сироту убогого.
- Дело было в царствование Екатерины II, - начал Сипунов, - один корабль возвращался из похода, а когда ошвартовался на Неве, государыня-матушка объявила, что хочет самолично прибыть на борт. Тут, понятное дело, все схватились за головы и принялись драить, красить, обтягивать такелаж, ну, как всегда. Императрица явилась с целой свитой – придворными, фрейлинами, адьютантами и кучей морского начальства. Конечно, устроили прием, посидели, как положено, потолковали. И тут царица, чтоб ей повылазило, заявляет:
-"Желаю ночевать на борту!
Царская воля –закон! Катерину поместили в каюте командира, свиту распихали по офицерским, а самих офицеров успокоили - спать все едино не придется, нужно устранять последние недостатки – наутро учинится смотр. А ночью одной молоденькой фрейлине приспичило. Устройства корабля она по серости своей придворной, конечно, не знала, а спросить, где гальюн, постеснялась. Мыкалалась она, мыкалась, а нужда подпирает! И когда вовсе стало невмоготу, пристроилась, как сумела на батарейной палубе, выставив в пушечный порт фрейлинскую попку. А на беду за бортом в беседке сидел матрос и, позевывая, подкрашивал обшивку. Увидев подле себя голый зад, балтиец не стал разбираться, окунул в краску рогожный квач и наотмашь шлепнул по этому заду. Фрейлина с визгом укатилась, поднялся шум, гам, проснулась императрица, узнала о происшествии и повелела так - "Охальника сего наказать примерно, но чтобы непременно по Артикулу воинскому!" Матросика, конечно, быстренько вычислили, ну, а дальше-то что делать? В Артикуле было прописано, кажется все, что только может стрястись на службе. Но вот, оскорбление фрейлинской попки ни к одной статье не подходило. Понятное дело, все перепугались - не наказать нельзя и наказывать не за что! А ведь, морской закон суров - либо ты взгреешь подчиненного, либо тебе самому устроят козью морду!
- Это правда, это так! - грустно кивнул командир. - Ну, и чем там дело кончилось? Ты, давай, эрудит, трави скорее!
- Так вот, - продолжал Сипунов, - каким умным ни было командование, а ничего не придумало. Государыня никогда о своих приказаниях не забывала и все спрашивала, наказан ли виновный? Уже и гневаться начала. А спас всех писарь адмиралтейский, эдакая вошь канцелярская, вовсе мелкий человечек. Нашел-таки, сукин сын, в Артикуле подходящую статью! И написано в ней было так - "Всяк матрос, на покраску борта отряженный, нашедший щель и закрасивший ее, допрежь того не зашпаклевав, двадцатью линьками наказан быть должен". Высекли матроса при общем ликовании и продолжили верную службу!
Сипунов замолчал и уставился на командира, ожидая хотя бы улыбки.
Но тот сосредоточенно мусолил мундштук папиросы и мысли его явно были далеки, потом почесал подбородок и приказал: "Пригласите особиста!"



чтобы оставить отзыв войдите на сайт