Яцковская

21 марта 2015 г. 21:15

Первый концерт. Воспоминания поклонницы

20 марта исполнилось 100 лет со дня рождения Святослава Рихтера. По TV- каналу "Культура" три последних дня мощно отмечается эта дата пианиста-гения, как при первом же прослушивании его игры определил Генрих Густавович Нейгауз. Ныне многие мемуаристы называют 1949 год временем первых концертов пианиста. Это не так. Я старая поклонница Святослава Рихтера и точно помню, как впервые в 1944 году на афише при входе в консерваторию прочитала: "Святослав Рихтер. 24 Прелюдии С.В.Рахманинова". Имя исполнителя было незнакомо. Привлекли Прелюдии. Прошла в вестибюль Большого зала  и свободно купила билеты. Мы ходили тогда со школьной подругой в консерваторию часто и у нас были любимые места в 1-м ряду 1-го  амфитеатра слева почти над самой сценой. В тот вечер зал был заполнен наполовину. На сцену быстрой походкой вышел довольно высокий молодой музыкант. Сел за рояль и какое-то время оставался недвижим. Подумалось, ждёт абсолютной тишины. Ныне, когда мемуаристы вспоминают многие мелочи О Рихтере, кто-то рассказывал о признании самого пианиста, что он сразу взял за привило: считать до 30-ти и только потом начинать играть. Тогда же консерваторская публика военной поры замерла в ожидании. Итак, мы дождались первых звуков, исторгнутых его удивительными руками. 

По окончании концерта на исполнителя Прелюдий Рахманинова обрушилась буря оваций. Кричали "бис!" Музыкант выходил на поклоны, снова и снова -7 раз! - садился за рояль и снова покорял слушателей. Дважды в зале гасили свет, но аплодисменты не смолкали. Такое остаётся в памяти на всю жизнь! Мы стали следить за афишами. При каждом появлении имени Святослава Рихтера заранее запасались билетами. При втором же концерте  С.Рихтера зал был полон. Сарафанное радио среди москвичей было действеннее рекламы. От концерта к концерту достать билеты в консерваторию становилось всё труднее и труднее. Само собой образовалось некое общество "обделённых" поклонников. Оно собиралось на подступах к билетёрам при входе в нижнее фойе, где был гардероб. Сначала наша безбилетная масса наблюдала за  свободно проходящими  счастливцами, потом в какой-то момент происходил прорыв всех безбилетников. Поймать нас не было возможности, так как мы мгновенно рассеивались по фойе и как ни в чём ни бывало стояли по очередям к гардеробщикам. Оставалось потом подняться по лестницам во 2-й амфитеатр, а там уж все ступеньки были наши. 

Много лет спустя судьбе угодно было подарить мне личную встречу со Святославом Теофиловичем. Это случилось в 1961 году. С тяжёлыми сумками в обеих руках я, получив аспирантскую стипендию, возвращалась пешком из Института востоковедения АН СССР, что был на Армянском переулке, домой на ул. Жуковского. Их разделял Чистопрудный бульвар. Только я завернула за угол на свою улицу, как увидела на противоположном углу фигуру мужчины, старавшегося разглядеть табличку с названием улицы. Мгновенно узнав в нём  Святослава Теофиловича, окликнула (в руках-то тяжёлые сумки!) его по имени отчеству как давно знакомого, громко подсказала название улицы, а он быстро перешёл на мою сторону улицы. Я любила свой район и стала ему
рассказывать, что наша улица, в прошлом Мыльников переулок, выходит в знаменитый по "Евгению Онегину" Харитоньев переулок, в котором сохранились некоторые дома, связанные с именем А.С.Пушкина. Святослав Теофилович внимательно слушал. В какой-то момент мне вспомнилось, как мы были рады, что нашему любимому музыканту присвоили звание Народного артиста СССР. Теперь-то я знаю, что он спокойно относился к разным наградам и званиям. Мы поравнялись с моим домом и я стала прощаться, желать всего доброго просто как очень родному человеку, необыкновенно одарившего тебя на всю жизнь.



отзывы: 0
29 октября 2010 г. 22:51

«Шагнуть за иероглиф…»

25 лет тому назад в стылый последний день Октября хоронили Льва Залмановича Эйдлина (5.I.1910 - 28.X.1985), выдающегося китаиста-литературоведа и переводчика, заслуженного деятеля науки РСФСР, доктора филологических наук, профессора, заведующего Сектором литератур Дальнего Востока и Юго-Восточной Азии Института востоковедения Академии наук СССР. Его сразил инфаркт по возвращении из поездки в любимый Китай. После 20 лет вынужденной разлуки он был безмерно рад снова оказаться в стране, которой была посвящена почти вся жизнь. Как член Союза писателей СССР Л.З.Эйдин уезжал в Китай в составе делегации вместе с такими литераторами как Е.А. Евтушенко, С.В.Михалков, Ю.С.Семенов. Разумеется, среди них он был единственным человеком, кто знал страну, народ, его язык и культуру. По заведенным в ту пору правилам делегацию напутствовали в Международном отделе ЦК КПСС. Во время беседы там не преминули обратить внимание именитых писателей на чрезвычайно ценное обстоятельство: участие в поездке вместе сними профессора-китаиста. Естественно, на долю Льва Залмановича, а ему было уже 75 лет, пришлась тяжкая нагрузка, пусть и несущих радость всевозможных встреч, посещений разных городов, волнующих общений. Можно себе представить каких душевных сил стоила одна только встреча с давним другом - ровесником Ай Цином, вернувшимся незадолго до этого из долгой ссылки. Двумя годами раньше в статье о переводах поэзии Ай Цина Лев Залманович писал: 'Мне выпало счастье подружиться с поэтом. У меня на полках стоят подаренные им книги, на стене висит подлинник Ци Байши из коллекции Ай Цина [Свиток был преподнесен с написанным по такому случаю стихотворением 'Вместе любуемся картинами почтенного Ци Байши' - К.Я.], я храню записки, которые он оставлял, когда не заставал меня дома. Наша дружба была почти ежедневной, но не долгой: уже в мой приезд в Китай в 1958 году Ай Цин ушел из пределов досягаемости, и я мог лишь вспоминать наши разговоры, наши прогулки и посещения друзей, наши обеды. Я мечтаю снова увидеть круглое лицо поэта, встретить взгляд его непреклонных веселых глаз, дотронуться рукой до твердого как камень его плеча, услышать чистое звучание его голоса. Будет ли это? Я читаю его стихи:' Сбылось! В наше время явилось еще одно подтверждение пронзительного мотива дружбы ('друг лишь тот , в ком 'нерушимость камня'', а иначе - 'пустое названье''), звучавшего еще в 'Девятнадцати древних стихотворениях', в которых, как свидетельствует их исследователь и переводчик Л.Эйдлин, 'заложено нравственное содержание китайской поэзии: сознание краткости человеческой жизни - 'Человеческий век промелькнет, как краткий приезд', невозможности увеличить этот век никаким даосским волшебством - 'И не в силах никто больше срока продлить себе годы' - и, значит, необходимости провести достойно время пребывания в этом мире, в котором смерть предает забвению все, 'Только добрую славу оставляя сокровищем вечным''.

Л.З.Эйдлин оставил после себя добрую славу и бесценное наследие - сотни научных трудов, книги с художественными переводами из китайской классической и современной поэзии. В них живет его мысль и слышна неповторимая речь. В наследии ученого поражает его святая, благодарная и действенная память-дань Учителю академику Василию Михайловичу Алексееву (1881-1951). Много лет Л.З.Эйдлин заботился об издании трудов В.М.Алексеева. В сотрудничестве с дочерью академика М.В.Баньковской были подготовлены два уникальных фундаментальных сборника, выпущенных Главной редакцией восточной литературы издательства 'Наука'. Это 'Китайская литература' (1978), книга, отразившая основные направления, по которым В.М.Алексеев в течение всей своей научной жизни исследовал китайскую литературу и ее историю, а также сборник 'Наука о Востоке' (1982), содержащий статьи и документы академика. К обоим томам Л.З.Эйдлиным написаны глубокие аналитические статьи Л.З.Эйдлина. Первый сборник открывает статья 'История китайской литературы в трудах академика В.М.Алексеева'. В ней, задаваясь вопросом: ':какою виделась В.М.Алексееву та культура, составной частью, а может быть и стержнем которой является китайская литература', автор статьи пишет, что на протяжении 20 лет ':ученый не впервые скажет: Эта культура и вслед за ней литература Китая в отличие от многих мировых литератур никогда не уничтожалась, ни на один исторический момент не прекращалась, а, наоборот, все время развивалась'. И еще одна в этой статье важная цитата из Алексеева: 'В жизни Китая было много разгромов всякого рода, разрушений, уничтожения всего живого, но все это 'частично': все возрождалось точно в таком же виде, и возвращение к старине было вечным лозунгом. Есть ли это 'отсталость' китайская? Нет! Прогресс Китая - интенсивный, без разрывов и разгромов, создающий совершенно новое. Его новизна в глубинном совершенствовании:' Это не просто ценное, но и удивительно актуальное заключение В.М.Алексеева, выделенное его учеником. Заметим, любимым и талантливым учеником, на которого возлагались надежды, оправдавшие себя. У В.М.Алексеева есть работа 'Принципы художественного перевода с китайского', в которой, подытоживая свой огромный многолетний труд, названный им 'начинанием', он говорит: 'Я надеюсь, что моя смена улучшит во много раз мои первые опыты совмещения несовместимого в виде художественных и вместе с тем точных переводов. Не думаю, чтобы она от этого моего начинания отошла (Эйдлин!)'. Уроки академика Алексеева пали на благотворную почву. Прекрасная статья Л.З.Эйдлина 'Алексеев и наука о Востоке' завершает второй сборник. В ней необыкновенно ярко отражены жизнь и постоянный труд В.М.Алексеева, окружавшее его великолепное созвездие востоковедов, представлены многие ученики, которые внесли свой вклад в китаистику.

Редкая работа Льва Залмановича обходилась без упоминания той или иной мысли учителя. В 1981 г. к столетию со дня рождения В.М.Алексеева в 'Вестнике Академии наук СССР' Л.З.Эйдлин опубликовал статью 'Чему учиться у Алексеева'. В ней он раскрывает главное, чему своими трудами учит Алексеев, обращает особое внимание на то, что речь идет не только о специальных синологических трудах, которым Алексеев безраздельно посвятил свою жизнь: 'Ученым написано многое, касающееся науки вообще, науки и жизни человека, вернее науки и нравственности'. Последнее очень важно в контексте всей статьи. 'Нравственность лежит в основе всякой человеческой деятельности, в том числе и научной. Лишь находясь на позициях высокой нравственности, способен исследователь оценивать так или иначе события истории:' Читая написанный Л.З.Эйдлиным текст статьи, трудно остановиться в цитировании. Чему же еще призывает он учиться у Алексеева? - Искренности в жизни и искренности в науке, демократизму в науке, умению соединить науку с искусством... 'нравственные законы, выработанные для себя ученым, -отмечает Л.З.Эйдлин, - в успехах Алексеева играют не второстепенную роль. Безжалостный в самооценке, беспощадный к себе, Алексеев готов был к любой критике, но с одним лишь условием - порядочности, честного отрицания <:>. Не щадя себя, не оберегая себя от критики, Алексеев не считал необходимым щадить и своих друзей, коль скоро того требовала наука: - и далее, не скрывая своих чувств, Л.З.Эйдлин пишет: - Я смотрю с нежностью на буквы, написанные остро зачиненным его карандашом на полях моих старых рукописей, - мне дороги здесь и порицания и хвала, как дорога была живая его рука, научный критицизм которой все-таки никогда не отделялся от общей доброжелательности'.
В том, что писал Л.З.Эйдлин о своем учителе, можно видеть хранимые им всю жизнь заветы, своего рода доминанты, по которым была выстроена собственная научная деятельность и сложилась практика художественного перевода. Изданные им труды - монография 'Тао Юаньмин и его стихотворения', сопровождаемые вступительными статьями, и не без участия переводчика прекрасно оформленные художниками Н.Крыловым, М.Пиковым томики с переводами стихотворений китайских классиков Бо Цзюи, Тао Юаньмина, Мэн Хаожаня и других поэтов, многочисленные статьи в научных сборниках, а также в разных книжках журнала 'Иностранная литература' за 70-е, 80-е (первая половина) годы минувшего столетия позволяют заглянуть в его творческую лабораторию. За строками статей всегда присутствует он сам.

В книге 'Китайская классическая поэзия' в переводах Л.Эйдлина (вышла несколькими изданиями в 1975, 1984, 2000 гг.) переводчик во вступительной статье дает как бы ключ к пониманию творчества китайских поэтов и раскрывает иероглифическую особенность китайской поэзии: 'Иероглифика помогла китайской поэзии обрести объемность - 'строка кончается, а мысль безгранична' - и предоставила читателю широкую свободу сотворчества. И не только читателю, но и переводчику, определяющему для себя самое необходимое из слов, стоящих за иероглифом.

Эта данная читателю свобода вмещена, однако, в строгие рамки внутренней композиции китайского стихотворения, его зачинов, развитий, поворотов и заключений.

Благодаря отсутствию 'жесткого крепления' в иероглифе, то есть благодаря наполненности его не одним, а многими словами, способными соответствовать выражаемому им понятию, переводить китайскую поэзию, как может показаться, легче, чем любую другую. Вся трудность в том, чтобы научиться читать ее, шагнуть за иероглиф [курсив мой - К.Я.] и войти в многослойную толщу культуры прошедших тысячелетий и проникнуть в слово и мысль поэтов, душа которых продолжает жить и в этих переводимых тобою стихах'.

Сборник открывают 'Девятнадцать древних стихотворений'. Первое же из них удивительным образом позволяет почувствовать близость размышлений над судьбою человека - 'Дорога твоя опасна да и далека. // Увидеться вновь, кто знает, придется ли нам'; вникнуть в сознание краткости человеческой жизни - 'Тоска по тебе состарила сразу меня. // Вслед месяцам год приходит внезапно к концу'.
Со времени сложения этих строк прошли века. Иероглифы сохранили свою бесценную древность, и в их тайны проник редчайший знаток китайской поэзии Л.Эйдлин (так, без инициальной 'З' он подписывал свои переводы). Не раз можно прочитать, как он открывает свои решения проблем перевода старой китайской поэзии. По его признанию, все усилия как переводчика были направлены им на то, чтобы разделить с читателем те чувства, какие вызывает в нем самом китайская классическая поэзия, чтобы читатель заметил и композицию китайского стихотворения, и изящный лаконизм его, и параллелизмы, и звуковые повторы, и, наконец, самый контур стихотворения, как он видится китайцу.

В 1985 г. Главная редакция восточной литературы издала Второй выпуск альманаха 'Восток-Запад' (первый вышел тремя годами раньше), в котором по признанию редколлегии - в ее состав входили М.Л.Гаспаров, Е.М.Мелетинский, А.Б.Куделин, Л.З.Эйдлин - самостоятельным материалом была представлена тема восприятия Востоком культурных традиций Запада. Этим материалом были неопубликованные ранее работы выдающегося нашего востоковеда, академика В.М.Алексеева. - В этом представлении ясно прочитывается текст Льва Залмановича: 'Обсуждаемые здесь творческие аспекты перевода на китайский язык сочинений А.С.Пушкина проецируются со свойственной автору широтой мысли на весь многосторонний процесс сближения культур и народов, в результате чего специальный научный доклад обретает публицистический пафос, становится документом высокого интернационалистического и патриотического звучания'.

В переводах Л.Эйдлина в 1986 г. (посмертно) вышла книга 'Поэты Китая и Вьетнама'. В открывающем ее слове 'от переводчика' мы обнаруживаем отчасти продолжение сформулированной выше мысли Учителя. 'Всемирная поэзия слагается из творчества всех народов, живущих на земле, - пишет Л.З.Эйдлин. - Человечество многообразно и однородно. Лишь силою обстоятельств родились обычаи, правила жизни, религиозные верования с мыслительными системами, черты национального характера - все то, что отличает один народ от другого.
Мысли и чувствования человека являются главным и, пожалуй, единственным предметом поэзии'.

И в этом, самом последнем слове Л.Эйдлина находим необходимое для него заявление: 'В собственных переводах я следую той идее, к которой пришел В.М.Алексеев, считаю ее наиболее отвечающей моим взглядам на китайскую поэзию. Наряду с этим я отчетливо представляю себе, что такое же право на существование имеют принципы перевода, в центре которого стоит передача рифмы'. Несколько выше была сформулирована та самая алексеевская идея перевода иероглифической позии белым стихом, при котором количеству слов-слогов в строке оригинала соответствует такое же число стоп или ударений в русской строке, цезурою оригинала, разбитой на два стиха.

Л.З.Эйдлин в семидесятые годы прошлого столетия дважды побывал во Вьетнаме, где знакомился с работой по упорядочению классического литературного наследия, проводившейся научными сотрудниками Института литературы в Ханое. 'Мне как китаисту было интересно и увлекательно читать вьетнамские иероглифические стихи [на ханване - К.Я.] X―XIV веков, - писал Л.З.Эйдлин, - времни Ли -Чан. Я произносил знаки по-китайски, но смысл был одинакови для меня, и для потомков тех поэтов, творения которых за внешностью китайской уставной формы хранили приметы давней вьетнамской жизни'. Вьетнамский профессор Данг Тхай Май, высказывая свою признательность профессору Эйдлину за его труд, свидетельствовал, что переводчику удалось показать выдающиеся достоинства создававшейся на ханване вьетнамской поэзии, он заставил 'звучать самые сокровенные и волнующие струны нашей лирической поэзии. <:>В отобранных и переведенных на русский язык стихах наделенный вкусом читатель легко разглядит прекрасные, неповторимые черты духовной и поэтической культуры вьетнамского общества поры средневековья'.

В дни пребывания Л.З.Эйдлина в Японии знание и мастерское, можно сказать, каллиграфическое владение китайским иероглифическим письмом снимало преграды в общении с учеными и писателями.

У Льва Залмановича был прекрасный русский язык, свой, ни с кем не сравнимый литературный стиль, красивый, с необычайно аккуратно написанными буковками ясный почерк. При многолетних занятиях китайскими текстами он владел богатствами русской словесности, ее классической поэзии в особенности, и всегда оставался ревнителем настоящей русской речи. Понимание собственного предназначения как переводчика и собственной задачи он видел в открытии читателю 'всечеловеческого содержания'.

Л.З.Эйдлин относительно рано стал известен как настоящий знаток китайского языка и китайской литературы, как мастер художественного перевода. Первые же публикации привлекли к нему внимание специалистов, читателей и поэтов, которым была интересна восточная поэзия. Л.З.Эйдлин мог распознать, почувствовать внутреннюю связь между китайским поэтом IV в. и русским поэтом XIX в., найти нечто общее в старой китайской лирике и в 'античных' стихах К.Н.Батюшкова. Переводы с китайского, принадлежащие Л.З.Эйдлину, становились достоянием русской поэзии. В русской же поэзии он мог расслышать созвучие с китайской: 'Ты на кивере почтенном /Лавры с миртом сочетал, /Я в углу уединенном /Незабудки собирал, - говорит Батюшков в стихотворении 'К Петину'. И далее в тон предшествующему: Между тем как ты штыками /Шведов за лес провожал, / Я геройскими руками:/Ужин вам приготовлял. /Счастлив ты, шалун любезный, /И в Цитерской стороне: /Я же - всюду бесполезный, /И в любви, и на войне:Прелестные эти стихи в давнюю пору первых моих работ процитированы были мною для сравнения с параллельными строками в четверостишиях Бо Цзюйи (772-846), китайского поэта, жившего за тысячу лет до К.Н.Батюшкова. Но что означает время для истинной поэзии? <:>:оба они, и китайский, и русский поэт, живы для нас на пороге двадцать первого века'. Лев Залманович не раз писал об этом в своих комментариях к переводам, в своем вводном к ним слове.

Имя Л.З.Эйдлина и его наследие не предано забвению в нынешнем веке. Летом 2010 года столетию со дня рождения замечательного ученого-китаиста было посвящено отдельное заседание на научной конференции В Санкт-Петербургском университете. Современные издательства переиздают книги с его художественными переводами. Любой заинтересованный читатель в меру своего понимания, своей увлеченности поэзией насладится прочтением бессмертных строк и вместе с переводчиком сможет благодарно шагнуть за таинственные иероглифы...

Память о Л.З.Эйдлине продолжают чтить все, кому довелось учиться и работать рядом с ним.

отзывы: 1
6 апреля 2010 г. 23:48

Наша одноклассница Юлиана Яхнина

6 марта - день рождения Юлианы Яковлевны Яхниной, блистательной переводчицы художественной литературы с французского и скандинавских языков. Недавно по телевидению закончилась серия передач "Подстрочник" - монолога ещё одной известной переводчицы Лилианы Лунгиной, главной и единственной героини картины, созданной режиссёром Олегом Дорманом и талантливейшим оператором Вадимом Юсовым. Конечно же, Лилиана Лунгина в её рассказах была не одна, а в многолюдном окружении знаковых фигур минувшего XX века. И почему-то ни в кино-рассказах, ни в изданной по ним одноименной книге не нашлось среди них коллежанок-переводчиц:Думалось, вот-вот будет названо имя почти ровесницы Юлианы Яхниной, кавалера шведского королевского ордена Полярной звезды, лауреата множества премий за лучшие художественные переводы прозы, в том числе премии имени М.Ваксмахера, присуждаемой посольством Франции.

Лиана, так называли одноклассники Юлиану Яхнину, окончила среднюю школу ? 613 в 1945 году. Судьба свела нас, когда она вернулась из эвакуации и влилась в наш класс, в котором уже учились некоторые девочки из её знаменитого теперь дома с мемориальной доской, извещающей о жизни в нём М.М.Литвинова. Дом стоит на углу Хоромного тупика и Боярского переулка, рядом со старым выходом из метро у Красных ворот. Мы все были дружны, пожалуй, нас ещё объединяла радость от неминуемо приближающегося конца войны. На выпускном балу в Колонном зале Дома Союзов вчерашних школьников приветствовал С.Я.Маршак. Он назвал всех участников бала выпуском Победы. Мы по-своему гордились этим.

Внешне Лиана ничем особенно не отличалась от одноклассниц. Общительная и доброжелательная она легко вошла в наш девичий коллектив. Школа была женской. И только искромётная, насыщенная глубоким смыслом речь, богатство языка выделяли её на фоне даже весьма эрудированных сверстниц. Лиана в свободное время делилась с одноклассницами своими познаниями в классической французской литературе, которую бесконечно любила и читала в подлиннике. Она охотно отзывалась на просьбу написать что-нибудь в школьную стенную газету. Мгновенная реакция на события в школьной жизни находила отражение в её авторских поэтических строках. Читателям газеты нравились её остроумные эпиграммы. И они тотчас запоминались. Не стало неожиданностью поступление Лианы на филологический факультет МГУ. Ещё бы, с её-то способностями к языкам! Почему-то в школе я не задавалась вопросом: откуда она знала французский? По школьной программе мы учили немецкий язык. Впрочем, до войны привычно было встречать группы дошколят, ходивших на прогулку с воспитательницей, обращавшейся к ним на иностранном языке. Такая, например, немецкая группа часто проходила по моему Мыльникову переулку (вскоре переименованному в улицу Жуковского). Разумеется, игравшая около дома детвора наблюдала за ней. Поступив в школу ? 311, я обнаружила среди учениц некоторых девочек из той самой немецкой группы. Кстати, одна из них, Лиля Розенталь, в 1943 г. тоже училась в нашем классе. Вот и Лиана, которая никогда не была иностранкой, вероятно, ходила в подобную группу, и её знание французского языка воспринималось как само собой разумеющееся. Не было случайностью и то, что переводы с французского стали делом её жизни. В сообщении о кончине Юлианы Яковлевны Яхниной 4 августа 2004 г. в Интернете на Форуме TBC очень точно было сказано, что это был человек, который дарил нам литературную Европу во всём её изысканном многообразии от Жана-Поля Сартра до Юхана Боргена.

Однажды в 50-е годы мы случайно впервые после окончания школы встретились с Лианой на троллейбусной остановке около известного здания, построенного по проекту Корбюзье на ул. Кирова (ныне снова Мясницкой). В разговоре Лиана посетовала, что в одном издательстве отказались взять её перевод одной хорошей книги французского автора. Она над ним долго работала и надеялась на гонорар. Мы не были очень близкими подругами, и меня удивило такое горькое признание. Оно вырвалось, как я поняла позже, из-за испытываемой ею постоянной заботы о маме, с которой они вместе жили.

Прошло не одно десятилетие до нашей новой встречи. Она состоялась в квартире нашей одноклассницы Вайолы Брудно. Лиана жила с Вайолой в одном доме, часто заходила к ней. Иногда брала с собой работу, чтобы не напрягать зрение из-за отсутствия нормального дневного освещения в своей квартире на первом этаже, затенённой в одной комнате разросшимися деревьями. Окно из другой и вовсе выходило на задний двор с мусорными баками. Не самый лучший пейзаж для человека, занятого творческой работой. Конечно, жизнь в такой квартире, да ещё и с постоянными протечками от верхних соседей, весьма огорчала Лиану, но не настолько, чтобы подвигнуть себя на обмен, на отъезд из родного дома, в котором столько лет было прожито вместе с мамой. В тот день мы сидели на шестом этаже у Вайолы. Разговаривали, естественно, на кухне. Лиана рассказывала нам об удивительном фильме, с просмотра которого в Центральном доме литераторов она только что пришла. (С 1968 г. Юлиана Яхнина была членом Союза писателей СССР). Фильм назывался "Покаяние". И то, как Лианочка рассказывала о картине по одноименному роману Тенгиза Абуладзе, о судьбе писателя, чувствовалось какое-то особенное, испытываемое ею волнение. Конечно же, мы все в те годы ощущали приближение важных перемен. Они шли под девизом нового процесса, имя которому было перестройка. С тех пор мы виделись с Лианой чаще. Вскоре она стала приглашать нас, нескольких одноклассниц, к себе домой. Гостеприимная радушная хозяйка не только потчевала собственноручно приготовленной едой, вкусными пирогами. Нас всегда ждало увлекательное общение. К тому времени наша одноклассница Таня Арсеньева была уже известным археологом. Доктор исторических наук, она много лет руководила работой экспедиции, которая вела раскопки на юге страны. Интересной собеседницей была Эра Приставко, великолепный врач-офтальмолог. И я не могла удержаться со своими впечатлениями о поездках в любимую Монголию. Но каждый раз нас поражала рассказами сама Лиана. Если бы они не были связаны с трагической историей её семьи, их можно было бы воспринимать как отдельные удивительные новеллы: В столовой у Лианы висели на стене в рамках увеличенные фотографии родителей. О маме мы давно были наслышаны. О папе речь никогда не заходила. Собственно, в наше время отсутствие в семье отцов ни у кого не вызывало вопросов. В портрете мамы Лианы привлекало её интеллигентное красивое лицо. Лиана показала нам ещё одну фотографию мамы. У неё оказалась своя история. Однажды, приехав во Францию, Лиана тогда переводила мемуары кардинала де Реца, она задалась целью разыскать портреты его знаменитых героинь - участниц Фронды, герцогинь и принцесс. От мамы, которая до Первой мировой войны жила и училась в Париже, слыхала об одном старом фото-ателье. Оно было на прежнем месте. Служащий в нём человек, выслушав желание посетительницы, попросил немного обождать, и стал перебирать большие конверты с отпечатками, хранившимися в ящиках шкафов, стоявших рядом с пола до потолка. Вскоре он протянул Лиане несколько фото-портретов. Среди них она обнаружила замечательный, неизвестный ей портрет покойной мамы. Мысленно она поблагодарила грешника-кардинала, так ценившего женскую красоту.

В другое наше посещение Лианочки нам открылась давняя их с мамой тайная тайна. Мама, Евгения Осиповна была младшей сестрой Л.Мартова, родной сестрой того самого революционера, что вместе с В.И.Ульяновым-Лениным основал "Союз за освобождение рабочих", был членом ЦК РСДРП. По его стопам пошли многие родные. В начале двадцатых годов. Л.Мартов умер в эмиграции. Л.Мартов - партийный псевдоним. Его настоящее имя - Юлиан. Он был старшим сыном из 8 детей в большой еврейской семье Осипа Цедербаума. В память о старшем брате Евгения Осиповна назвала свою дочь Юлианой. Всё, что случилось в стране дальше, проходило не рядом, не с другими, ужасали не чужие жизни, а своя страшная судьба. Во времена сталинщины Евгении Осиповне выпало быть единственным, чудом уцелевшим человеком из многочисленной оставшейся в СССР семьи. На глазах у Лианы арестовали тётю, на дачу к которой она приехала погостить. В Москве - опять же в присутствии Лианы - аресту подвергся отец. И он не вернулся. Теперь Евгения Осиповна вынуждена была посвятить дочь в историю семьи Цедербаумов, в неумолимый ход репрессий: Несмотря ни на что, она следовала давнему главному правилу, принятому в семье: еврейские дети должны хорошо учиться и хорошо работать, чтобы занять достойное место в жизни. Кроме того, все должны были знать французский язык как родной. Так издавна повелось в семье Цедербаумов:Вот откуда были знания и любовь к французскому языку!

Итак, с детских лет, в особенности после расстрела в июне 1941 года по приказу Сталина уцелевших родных одновременно с остававшимися еще в живых меньшевиками и эсерами, Лиане вместе с мамой нужно было твёрдо хранить молчание о своих корнях. Рано повзрослевшая Лиана поняла, что теперь её долг уберечь и защитить маму.

В результате многолетних хлопот дальней родственницы семьи по отцовской линии Т.Ю.Поповой все репрессированные Цедербаумы и члены их семей официально были реабилитированы в 1992 году.

Приглашение в гости к Лиане не обходилось без подарка - рассказа об очередной щедрости смилостивившейся судьбы. В какой-то раз Лиана, принимая нас, поделилась неожиданной новостью - за рубежом вышли из печати Воспоминания Лидии Дан, давным-давно покинувшей Россию старшей сестры мамы. (Дан она была по мужу). Лиана взяла с письменного стола прекрасно изданную книгу и дала нам её рассмотреть. Нескрываемое удивление и благодарное чувство сквозили в повествовании Лианы о незнакомом человеке, заинтересовавшимся Юлианом Осиповичем и написавшим книгу о Л.Мартове. Он был искренне рад, что отыскал родную племянницу своего героя и выражал готовность во всём опекать Лиану.
Всегда и во всём обязательная Юлиана Яковлевна Яхнина успела оставить благодарную память о своей незаурядной семье. Её имя стоит в ряду составителей академического труда "Из архива семьи Цедербаум". Он вышел в свет через четыре года после кончины Лианы.

отзывы: 1
6 апреля 2010 г. 23:42

Из рассказов бабушки… Война (продолжение)

Я поблагодарила собеседниц за тот горький рассказ и поторопилась на последний автобус в Чернигов, чтобы мои коллеги - попутчики по экскурсии не забили тревогу. На остановку успела прийти директор школы, также оповещённая о моём визите. 'Приезжайте к нам в начале мая!', - приглашала она. Оставалось время только обменяться адресами. Я позвала Нелю Шарая, так её звали, к нам в Москву. Завязалась переписка. Через 2 года к 40-й годовщине Победы я снова приехала в Кувечичи. Неля со своим мужем Мишей встретили меня в Черниговском аэропорту. На 'Ниве' мы быстро домчались до села. Купленные в Москве красные тюльпаны с трудом перенесли недолгий перелёт. Каково же было моё изумление, когда мы пришли на следующее утро к знакомому мне центру села. Я увидела длинный поток людей. От мала до велика - все они шли, направляясь к кладбищу, с охапками свежих тюльпанов. Мы присоединились к ним. На сельском кладбище процессия миновала могилы с развевающимися на крестах рушниками и остановилась у огороженной штакетником большой ровной площадки с несколькими памятниками-пирамидами. В одно мгновение на всю землю, хранившую прах погибших воинов, легло красное покрывало из тюльпанов.
Среди дня по заведенному обычаю многие сельчане снова собрались вместе. На поминки в том самом некогда молодом лесу, где перед наступлением отдыхали бойцы...За лесом начинался широкий пологий берег Днепра. Неля и Миша свозили меня туда. Без всякого преувеличения, будто воочию представилось, как с противоположного высокого берега противник поливал огнём наших ребят, шедших в атаку. Так и полегли в землю села Кувечичи, что в Украине под Черниговым, наши мальчики, не вернувшиеся с войны.

Светлой памяти павших

Военная статистика ведёт свой бездушный казённый счёт: безвозвратные и санитарные потери. Установлено, что самой многочисленной по потерям была Днепровско-Карпатская наступательная операция. Каждого из тех сотен тысяч погибших ждали дома, надеялись, что вернётся:
В праздничный День Победы тысячи людей в Москве устремляются на Поклонную гору
к Мемориалу Победы:15 бронзовых стел символизируют 10 фронтов Великой Отечественной войны, 3 - Северный, Балтийский и Черноморский флоты, 2 - партизан и тружеников тыла:Всё пышно, красочно, торжественно. Но нет там имён тех москвичей, кто отдал жизнь за эту победу. Мысль об этом не даёт мне покоя. Она не раз возникала, но особенной болью отозвалась, когда, оказавшись в Национальном Мемориале США, что в Вашингтоне, увидела Мемориал, посвященный американским военнослужащим, погибшим или пропавшим без вести в ходе войны во Вьетнаме 1959-1975 гг. На черных мраморных плитах - имена 58249 солдат, мужчин и женщин... Каждому из тех, кто служил и погиб на той войне люди могут принести дань благодарной памяти:
У нас к очередной юбилейной годовщине Победы готовятся громкие торжества. Мне же хотелось бы сейчас назвать несколько мужских имён из моего окружения довоенной поры и первых лет войны - солдат-москвичей, не вернувшихся домой после тех самых кампаний, которые были отмечены наибольшими потерями в 1941-м и 1943-м годах. Первым на войну был призван мой дядя Иван Семёнович Яцковский, младший брат отца. Он был метростроевцем. Во второй половине тридцатых годов отслужил положенный срок в армии и не был новичком в военном деле. Мобилизованный в самом начале войны он успел прислать нам всего лишь 2 открытки. Последняя из-под Великих Лук была датирована 12 июля 1941 года. У дяди Вани остались вдова, маленький сын Юрий и безутешная мать София Павловна. Когда рассеялась последняя надежда на то, что дядя Ваня найдётся, стали запрашивать военные ведомства. Ответ был один: 'Яцковский И.С. считается пропавшим без вести'.
В тяжкие дни обороны Москвы в октябре 1941 г. добровольцем в дивизию народного ополчения записался сосед по нашей коммунальной квартире, красивый юноша Виктор Александрович Старков. Рабочий газового завода. Ему тогда не исполнилось и восемнадцати лет. Мама Вера Алексеевна Старкова, наборщица, отец Александр Феоктистович Старков, рабочий редкой специальности, он был битумщиком и потому имел бессрочную бронь, их дочь Лидия получили похоронку о гибели Вити через несколько месяцев после проводов.
Друг моей юности Зиновий Евсеевич Марьянчик родился в самом несчастливом для советских мальчиков 1924 году. Кто-то подсчитал, что лишь 3% из них, призванных в армию в 1943 г., остались в живых. Вообще-то Золя имел 'белый билет'. У него было плохое зрение, и он постоянно носил очки с минусовыми диоптриями. Умер в госпитале в ноябре 1943 года. Похоронен в селе Кувечичи.

* * *
Взрослыми стали мальчики и девочки в Кувечичах с тех пор, как вместе с ними и их родителями мы четверть века тому назад стояли в день Победы у ограды братского захоронения. Однако и новые поколения хранят святую традицию поминовения павших. Настал XXI век. Ушли на пенсию мои добрые друзья Неля и Миша Шарые. Изредка обмениваемся письмами. Теперь их сын Андрей, окончивший физико-математический факультет Черниговского педагогического университета, директорствует в школе. Всегда с радостью общаюсь с ними. В одном из новогодних писем Неля писала: 'Спасибо Вам за память о погибших и слова благодарности, обращенные к нашим людям. Мне тоже кажется, что никакие границы и политики не смогут разъединить нас с Вами, так как те добрые чувства, которые породнили нас, возникли на общем горе. В нашем селе по-прежнему самый главный праздник - День Победы. Так же, как и в том далёком году, все жители собираются 9 мая в полдень в центре села, а затем колонной с цветами и венками под звуки военных маршей и траурной музыки идем к братским могилам.
Конечно, среди участников митинга с каждым годом все меньше ветеранов и тех, кто видел войну, но и для младших поколений этот день в нашем селе всегда святой. Мы с друзьями обязательно каждый год, несмотря ни на что, выезжаем в лес и первый тост всегда за Победу и вечную память о тех, кто положил к ее ногам свою жизнь'.
Ещё и ещё раз низко кланяюсь людям прекрасной души из дорогого сердцу украинского села Кувечичи. Будем же вместе хранить светлую память о тех, кто не вернулся с войны.

отзывы: 0
Путеводка. Записки Путешественника.