Как-то утром Вера Павловна зашла к Рахметову и говорит:
- Рахметов, хватит валяться, послушайте, какой я видела сон.
- Какой сон? - не понял Рахметов.
- Сегодня у меня был сон, так там, представляете, случилось, что Вы зашли в мою спальню.
- Зачем? - ещё больше удивился Рахметов.
- Ах, Рахметов, какой Вы наивный! Вы сбрендили на своей революции. Люди говорят, что Вы любите, - простите, не знаю, как сказать, - говорят, что Вы любите мужиков. Этих... этих бородатых, дурно пахнущих зверей! Разве можно так, Рахметов?
- Ну, это не то что бы - любовь, - возразил Рахметов.
- Нет, нет, не оправдывайтесь! Вы их любите, любите! А нас не любите. Маша давеча жаловалась, как Вы достали из кармана колбасу и ели. На глазах у неё съели целый фунт, и кусочка не оставили. Это свинство, Рахметов.
- Очень есть хотелось.
- О, как я Вас понимаю. Как же! У Вас полно желаний. Революция, мужики, постель эта с гвоздями. А я? Что делать мне? Я старею, Рахметов, у меня морщины у глаз. Нет, сейчас Вы их не увидите, но пройдут годы, и слёзы, слёзы любви и одиночества испортят моё лицо. Что мне делать тогда, Рахметов? Что делать?
Вера Павловна горько заплакала.

'Не знаю, что ты будешь делать, - подумал Рахметов, накрываясь с головой одеялом, - а я буду делать революцию'.

- Жестокий, жестокий! - закричала Вера Павловна, бросаясь вон.

'Как он мог? Как он мог? - спрашивала она себя, дрожа от обиды. - Отвергнуть меня! Женщину с такой фигурой, такими глазами! Отвернуться к стене, после того, как я объяснилась, после того, как я, не побоюсь этого слова, почти отдалась ему...'.

Однако, придя в мастерскую, Вера Павловна успокоилась.
'Ну и фиг с ним, - подумала она, замешивая глину на горшки, - если Рахметов не берёт - отдамся ещё кому-нибудь. А что делать?..'