Спагетти

автор: Елена Ратцева (проза) 16.04.2002
up vote 0 down vote favorite
Объектив фотокамеры цинично осматривал комнату.
– Это занавеска.
Он увидел нечто тонкое, прозрачное.
– Это диван.
Раскрытая чёрная бархатная книжка с двумя железными палками.
– Это журнал.
На обложке миловидная девушка с губами цвета вишни.
"Фу как скучно", – возмутился Фотоаппарат.
Его положили на подоконник.
– Замечательный вид.
Он невольно подслушивал ясный переливистый голосок, доносившийся с балкона.
– Что ты делаешь, когда не получается сочинять? – переливистый голосок-гамма сменился терпким и весьма однозвучным голосом
– Я ем спагетти.
– Что ты делаешь?!
– Ем спагетти. Идём.
Две тени пробежали по Фотоаппарату. Ему стало прохладно и темно. На мгновенье.
– Уберём фотоаппарат с подоконника, перегреется.
После этих слов его коснулась нежная рука. Он предался странному ощущению, так похожему на скольжение… Но это было плавание: воздух, будто океан, омывал его, лаская, а он, как бригантина, рассекал его потоки.
Кухня. Он здесь ещё не был. Маленькая комнатушка, сплошь забитая ненужной мебелью. Блестящие кастрюли, радужные тарелки.
– Дзинь! – пропела Микроволновка.
В ней застыли длинные жёлтые нити.
– Ура! Буду приучать тебя к итальянской кухне.
– На творческие кризисы не хватит.
– Да ну тебя. Лучше попробуй!
– Помнишь, была такая "старая песня о главном": "Люблю я макароны, хоть, говорят, они меня погубят…".
– Помню.
– Спагетти тебя погубят.
– Перестань, я не полнею.
Она медленно накручивала жёлтые нити на несеребряную вилку. На столе их ожидали две радужные тарелки с цветочками.
– Блиц-интервью. Почему ты любишь именно такие тарелки?
– Они похожи на мои детские рисунки. Их нельзя не любить.
– Почему в твоей квартире белые стены?
– Они будут украшены моими любимыми тарелками, оттого будут разноцветными.
– Тогда почему диван чёрный?
– Завтра я накрою его разноцветным покрывалом с такими же цветочками, как на тарелках.
– И вся квартира станет разноцветной?
– Да. Новый стиль жизни: multicolore.
– А если я против?
– Создай собственный стиль.
Фотоаппарат уснул. Ему снился фотоаппаратный сон: тёмная комната. Тазик с водой. Беспорядочно плавают фотографии. На одной проступают черты дома: плавные, незаметные, постепенно становятся чётче, симметричней... и вся лёгкость пропадает. Готовая фотография: обыкновенный дом: дверь, пять окошек... Вот другая фотография, необычайно поэтичная: окутана свежестью морского бриза… Снова заурядность форм берёт верх. Плохой сон. Пора просыпаться.
За окнами стоял чёрный фон. Фотоаппарату и это не понравилось. Это породило утопическое суждение о бесцельности прожитого дня, недели, месяца, жизни и… Он вновь уснул.
Окно было без штор. Оно прожило долгую жизнь и знало лучшие годы. Блеск его ещё не померк, и оно упрямо занимало позицию фаворита.
– И вправду чудесное окно.
– Откуда такая любовь к большим окнам?
– Самое яркое детское впечатление – планетарий. Я впервые прочла звёзды. Их нужно уметь читать. Это небесная поэзия... целые строки... нет, даже истории... произведения.
– Ты так часто вспоминаешь детство…
– Детство – самое правдивое время в жизни. А почему ты зовёшь меня бабочкой?
– У тебя разноцветные крылья.
Ночь – время тишины и уединенья. Ночь – время поэтов и художников, музыкантов и писателей. Ночь – время муз и вдохновенья...
Через окно в комнату зашла погостить луна. Строгий прямой луч лунного света падал на пол.
– Свет точно в театре. – мечтательно говорил Художник.
– Как на балете.
– Балерины – снежинки, белые, белые, нежные, нежные... Они плывут, медленно опускаясь как первый снег... Пушистый первый снег... Я люблю снег.
Она сидела в луче света, в длинной белой одежде, и тем самым походила на древнегреческую нимфу. Лунный свет отражался на белой ткани и, отталкиваясь, серебрил белые стены. Художник передавал её черты холсту.
– Ты любишь краски, а я люблю белизну.
– Твоя жизнь белая... Она слишком однообразна для меня.
– Ты всё ещё не можешь меня понять...
– Потому, что ты – снег, а я – радуга. Жизнь-радуга интересней жизни-снега. Почувствуй. Краски, настроения, оттенки.
– Поверь, у белого цвета тоже очень много оттенков... Разгляди.
– Но они все белые... Торопись, луна уходит.
– Я закончил.
Она встала, подошла к портрету. Прикоснулась.
– Я увижу себя только завтра...
– Только завтра.
– А какая я?
– Ты милая...
– Почему ты любишь это слово?
– Оно милое. Что-то в нём есть... Я пока не знаю что. Оно тоже разное... Милый, милая, милые... мил, миленький... Лёгкое слово... Его нельзя говорить со злостью, само его произношение обязывает... Его трудно, невозможно сказать, не улыбаясь.
– А знаешь, почему мы ночью другие?.. Мы летаем.
И было утро. Фотоаппарат пробуждался с неохотой, долго нежился в жарких лучах летнего солнца. Полуночная Бабочка была на балконе. Ночной Художник нанизывал на вилку бесконечные спагетти. Да, днём они иные.
"И так каждый день", – думал Фотоаппарат.
Она вернулась в комнату. Подошла к портрету, заглянула себе в глаза и отправилась на кухню.
– Кстати, ты мне так и не ответила, почему ты ешь спагетти, когда нет вдохновенья?
– Потому что, когда я была маленькой, я мечтала сочинять, есть спагетти и пить чёрный кофе "Каппуччино"...
"И ещё говорят, мечты не сбываются", – подумал Фотоаппарат.